en / de

М.В. Бабич (Москва) СТРАННОЕ «ДЕЛО» О ПОЛКОВНИКЕ Ф.А. ДОРИГНИ


Управление культуры Минобороны России Российская академия ракетных и артиллерийских наук Военно-исторический музей артиллерии, инженерных войск и войск связи Война и оружие Новые исследования и материалыТруды Шестой Международной научно-практической конференции13–15 мая 2015 года

Часть I
Санкт-Петербург
ВИМАИВиВС 2015
©ВИМАИВиВС, 2015
©Коллектив авторов, 2015


Ставшие поводом к настоящей статье «дело» находится на пересечении военно-административных аспектов внутренней политики аннинского десятилетия, известных в истории данного периода лучше других1 . Это обстоятельство вместе с полной сохранностью обширного сенатского производства2 обещает, на первый взгляд, всего лишь раскрытие еще не введенных в научный оборот фактов, которые могут конкретизировать представления о развитии как отечественной государственности, так и послепетровской армии, теснейшая взаимосвязь каковых ни у кого не вызывает сомнений.

И обращение к существу, течению и исходу процесса действительно обнаруживает типичные проявления армейско-бюрократической рутины. Но обнаруживает и определенные «странности», выделяющие его на фоне многочисленных следствий и судов над государственными служащими, – процессов, которые привычно воспринимаются почти как визитная карточка эпохи. Тем более, что речь идет об иноземце, убеждение же в привилегиях иностранцев перед природными русскими, вылившееся в хлесткую фразу В.О. Ключевского о «немцах», засыпавших страну, как «сор из дырявого мешка», до сих пор остается непреодоленным специальными исследованиями.

Постановление об учреждении под своим прямым контролем «особливой комиссии» по «касающимся до» Ф.А. Доригни «делам» Сенат вынес 26 марта 1735 г. (протокол подписан 30 марта, доклад императрице апробован 6 мая)3 . Оно целиком соответствует правовым нормам, поскольку полковник неоднократно заявлял «подозрение» на Военную коллегию (и персонально на ее президента фельдмаршала гр. Б.-Х. Миниха) в содержании (с 1733) под арестом и намеренном продолжении в Казани наряженного над ним «без вины» кригсрехта. А сама Военная коллегия, уведомясь об этом, отказалась (10 декабря 1734)4 от руководства казанским кригсрехтом (неотрывным от следствия – фергера – военным судом) под председательством коменданта бригадира Ф.Е. Буларта. Исходя из положений, что, с одной стороны, Военная коллегия состоит под ведением Сената, а с другой стороны, при подобном разбирательстве обязательно присутствие «генералитетских персон», сенаторы поручили его – из-за малочисленности в Петербурге таковых от полевой армии – генерал-майору и Конной гвардии подполковнику Б.-Э. Траутфеттеру со старшими офицерами Измайловского, Преображенского и Семеновского полков. Таким образом сложился получивший статус центральной правительственной комиссии гомогенный по составу Генеральный кригсрехт, асессорами которого стали гвардии майоры И. Гампф и гр. С.Ф. Апраксин с капитанами И.О. Дурново, Ф.В. Полонским, Д.Г. Чернцовым и С.А. Юрьевым5 , а делопроизводителями, помимо трех канцелярских служителей Военной коллегии, гвардейских же полков обер-аудитор Ф.И. Эмме и преображенский аудитор Ф. Королев6.

Представленные в Сенат за их подписями «сентенции» («мнения») от 30 июня – 15 июля 1736 г. с приложенными к ним экстрактами (за печатями по разным «параграфам» обвинения отдельно)7 , а также целый ряд «рапортов» от имени Генерального кригсрехта (с 16 июля 1735 по 16 декабря 1736) Б.-Э. Траутфеттера – Ф.И. Эмме являют собой превосходный образец освоения представителями офицерского корпуса тонкостей судебно-следственных процедур и высокой квалификации военных юристов. Что, сравнительно с примерами и выводами непревзойденного исследователя теории и практики применения «воинских прав» при Петре I М.П. Розенгейма8 , демонстрирует очевидный прогресс и в том, и в другом.

Столь же очевидно, что первоначальным толчком к «зачавшемуся» еще в 1726 г. конфликту Ф.А. Доригни со своими командирами (а затем и с Военной коллегией) было именно основательное знание им военного законодательства, опираясь на которое он долго отстаивал свои позиции вполне успешно. В указанной связи заметим, что, вероятно, в качестве сведущего в том числе в названной сфере специалиста этот довольно высокопоставленный офицер, 18 лет прослуживший в шведской (и около шести в саксонской) армии, и был 1 апреля 1720 г. 9 принят в русскую службу. И тут же отправлен Петром I, не отступавшим от идеи совершенствования и ориентации на лучшие европейские эталоны Воинского устава 1716 г., за «некоторым секретным делом» в Копенгаген 10. Тогда же он отклонил официальное предложение вернуться в Швецию с производством в генерал-майоры, имея, судя по всему, в виду не только полковничью должность и бригадирский патент 11 (обещание которого, как и относительно ряда других залученных в Россию военных, не было исполнено), но и более заманчивые перспективы.

Косвенно это подтверждается назначением в октябре 1720 г. в Комиссию о пересмотре воинских артикулов, которая в феврале – марте 1721 г. без видимых достижений, но зато при личном участии государя трудилась над соотнесением сухопутных «артикулов» с морскими 12. Как другое проявление карьерных амбиций на военно-правовом поприще можно – с определенной натяжкой – расценить и изданный вследствие донесения Ф.А. Доригни как полковника расположенного в Казанской губернии Вологодского драгунского полка указ от 5 июня 1725 г. о мерах к сдерживанию от бегства «в башкирцы» мурзинских татар Арской дороги 13. Но приведенным эпизодом выпавшие на его долю служебные удачи, кажется, исчерпываются – далее выявленными документами фиксируются одни тяжбы и разрозненные биографические подробности.

Последние сводятся к следующим: выходец из Франции 14, подпись «Philippus D’Origny» он к концу 1720-х гг. сменил на «Филипп Андреев сын д’Оригни» (д’Ориньи, в делопроизводстве именуясь Дериньи, а затем Доригни или Доригнием); не позднее того же времени свободно говорил по-русски; по-видимому, сразу вступив в подданство «навечно», в начале 1726 г. крестил сына «в греческой вере», но сам православия не принял и крепостных не приобретал; в январе 1727 г., не встретив никаких препятствий со стороны церкви в разводе с изменившей ему первой женой (и отослав ее «домой в Польшу»), вступил в новый законный брак с дочерью командующего воинским контингентом Канцелярии строения Закамской линии бригадира С.Н. Друманта (имена и судьбы обеих жен, а также детей, не исключая родившегося в декабре 1725 г. сына, не установлены); из имущества в 1737 г. достоверно владел домом в Казани, но, скорее всего, располагал и иными средствами, на которые годами существовал с половинным жалованьем, хотя формально других источников прокормить себя к 1741 г. не имел.

Детали же череды судов, в которых Ф.А. Доригни успел выступить во всех возможных ипостасях, благодаря незаурядным усилиям Комиссии Б.-Э. Траутфеттера, напротив, освещены в полной мере. Неясными остаются только искомые им с 1726 г. «обиды» от фельдмаршала кн. М.М. Голицына как командующего (до января 1730) Украинским корпусом, в котором числился, несмотря на преимущественное пребывание в Казанской губернии, Вологодский драгунский полк, и выдвинутый при начале «разбора» этого иска встречный иск против него полкового священника Василия Волкова. Священника с его претензиями (к тому же без признаков «интереса е. и. в.») в середине 1730-х гг. не стали и разыскивать, а «дело» по ссоре с кн. М.М. Голицыным было уничтожено повелением Анны Иоанновны, о чем сам фельдмаршал объявил Военной коллегии 28 июня 1730 г.15

Известно, однако, что добиваясь (в августе 1729) и добившись отстранения от открытого над ним в сентябре 1728 г. в Москве кригсрехта генерал-майора кн. И.Ф. Барятинского «с асессорами», Ф.А. Доригни упоминал о признании там своего «доказательства», что никогда «не вредил чести» и «не был противен команды» М.М. Голицына. А также ссылался на отбывание от обязанностей презуса над ним еще казанского губернатора генерал-майора В.Н. Зотова (вплоть до его отставки), нарушение И.Ф. Барятинским «артикула» о предоставлении ответчику копии с «пунктов» челобитчиков – и вместе с тем на его доверительный совет «протестовать» на возглавляемый им суд, который без того «не скончается в три года»16

Параллельно противостоянию угрозам могущественного военачальника полковник не оставлял и попыток сместить с поста командующего драгунскими полками на Царицынской линии генерал-лейтенанта Ф.Г. Чекина, чьи «неправдивые» рапорты считал одной из причин голицынских нападок. На его «излишние сборы», взятки и «разорения» закамских «обывателей» в дистрикте, на который Вологодский полк «положен вечною квартирою», Ф.А. Доригни с 31 марта 1728 г. трижды доносил в Верховный тайный совет. Напоминая при этом бар. А.И. Остерману, что и прежде писал о недовольстве инородческого населения Ф.Г. Чекиным, который под страхом штрафов и кнута не дает бить на него челом, – и убеждая, что «адгерентов» генераллейтенанта не победить, не поручив «следования» самому полковнику17.

Проверявший перечисленные сведения казанский губернатор А.П. Волынский вопреки «дружбе», по словам Ф.А. Доригни, с Ф.Г. Чекиным подтвердил взимание им в деревнях (под исполняемые от случая к случаю посулы не «ставить» там драгунских рот) мехов и фуража – но не денег – и не обнаружил случаев запрета подавать жалобы (к которым Ф.А. Доригни же и склонил жителей)18. В итоге Ф.Г. Чекин, который прославился храбростью в Северной войне, но с наступлением мира лишь стяжательством и грубостью, включая «бой и бесчестье» собственной племянницы19, никакого наказания не понес. Но если впредь и проявлял «злобу» к выступившему против него подчиненному, то разве задержкой положенных «порционов и рационов», в чем, при нерегулярных тогда «довольствованиях» всех офицеров, трудно усмотреть жестокие «притеснения».

Между тем продолжались – в большинстве номинально – другие так или иначе замыкавшиеся на Ф.А. Доригни «дела», из которых Военная коллегия на 1730 г. насчитала неоконченными шесть, а комиссия Б.-Э. Траутфеттера на 1735 г. – уже 1720. Это тоже не было необычным, поскольку каждый опасавшийся быть уличенным во вменявшихся «винах» почти всегда спешил и просителя на себя выставить нарушителем закона, что, как правило, вызывало очередные «доводы» и расширяло круг «обиженных», но вовсе не гарантировало реального и особенно скорого суда. В частности, новый командующий Украинским корпусом генерал-аншеф гр. И.-Б. Вейсбах сперва попросту проигнорировал ордер, подписанный президентом Военной коллегии фельдмаршалом кн. В.В. Долгоруким накануне собственного ареста в декабре 1731 г., о разбирательстве «непорядочных поступков» Ф.А. Доригни с 1720-х гг., за вычетом инцидента с М.М. Голицыным. В апреле же 1732 г. распорядился отложить предписанное следствие до прибытия на Черемшанские форпосты – главный оплот против набегов кочевников – новой «генералитетской персоны». А пока что вручил ему («по старшинству») объединенную команду там вместо назначенного в конце 1731 г. киевским губернатором генерал-лейтенанта В.П. Шереметева.

Но В.П. Шереметев, не слишком уступавший Ф.Г. Чекину необузданным нравом и тоже успевший столкнуться с Ф.А. Доригни21, к тому моменту уже передал ордер на оставляемую команду полковнику Луцкого драгунского полка Х. Крецмару. Возникла коллизия, разрешившаяся для центрального персонажа настоящей истории сибирской ссылкой, что при незамешанности в политической борьбе, хищениях, других стандартных государственных преступлениях или выдающихся «партикулярных» злодействах случай для послепетровской России редчайший. Хотя сначала переписка между Военной коллегией и И.-Б. Вейсбахом, с марта по август 1732 г. достаточно корректная, как будто не предвещала серьезных неприятностей Ф.А. Доригни, который активно сопротивлялся замаячившему «отказу от команды», видя в таковом оскорбительное для себя подозрение, что «непорядочно поступал»22.


В коллежской поддержке назначения Х. Крецмара и своего отъезда к И.-Б. Вейсбаху «для судебных дел» он увидит и стремление президента Б.-Х. Миниха «уничтожить» себя. Но нет ни конкретных сведений, ни даже намеков в пользу предположения, что последний, едва вступив в должность президента, желал такой ценой показать твердость намерений навести порядок в своем ведомстве, включая строгое исполнение на местах однажды данных (пусть уже и «бывшим фельдмаршалом» В.В. Долгоруким) распоряжений.

Налицо, скорее, несчастное для Ф.А. Доригни стечение обстоятельств. Несогласованность ордеров разных «аншефтов», помешавшая получить надлежащий конвой едущему «по камыцким делам» П.Е. Беклемишеву; возмущение главы Канцелярии строения Закамской линии отказом драгунских полков дать лошадей для возки леса; сбои в позволенной Коллегией организации пресловутого кригсрехта адекватного полковничьему чину персонального состава в пределах Казанской губернии; готовность Х. Крецмара избавиться от соперника любыми средствами и вольная или невольная вовлеченность в его интриги упомянутого И.Ф. Барятинского, который осенью 1732 г. и явился на форпостах как «генералитетская персона». Его-то «протесты» (от 6 ноября 1732 и 16 и 21 апреля 1733) в «противности обороне» и «продерзостном» отбитии подпрапорщика И. Воротникова, состоявшего при неуступчивом полковнике за писаря, у присланных за ним драгун «с инструкцией» в конечном счете и привели к безапелляционному указу Военной коллегии от 25 апреля 1733 г. арестовать Ф.А. Доригни и судить его казанскому коменданту хотя бы и с гарнизонными обер-офицерами23.

Но Ф.Е. Буларт, который бытности весной 1726 г. и весной 1733 г. единственным «правителем» Казани уже безрезультатно «следовал» о покушениях его отравить или заколоть, караул при нем поставил, но вершить суд не спешил или, точнее, как простодушно рапортовал в Коллегию, «не смел»24. Ф.А. Доригни же, утратив под ударами судьбы спокойствие тона и взвешенность логических построений, которыми отличаются его донесения 1720-х гг., пошел с этого времени традиционным путем упреков своих гонителей во лжи, воровстве и других «непотребствах». Но не утратил уверенности в своей правоте, которой «искал в пристойном месте» (Сенате). И в своих упованиях на «е. и. в. вспоможение»25 на первом этапе своего «оборонения» не обманулся.

Созданная Комиссия, вызвав его в Петербург, всего чуть более года – с учетом общепринятой практики, оперативно – «рассуждала» по материалам представленных им полковых документов, новых запросов и очных ставок26, «производств», с 1726 г. кочевавших по канцеляриям М.М. Голицына, В.Н. Зотова, И.Ф. Барятинского, И.-Б. Вейсбаха, генерал-майора А.Г. Загряжского, Ф.Г. Чекина и Ф.Е. Буларта. И почти по всем «пунктам», принятым к рассмотрению, «согласно» заключила, что «вины его никакой не явилось».

Донос «курских обывателей» (во взятии на драгун «вещей» на 68 руб. 86 коп.) от 1722 г., ход которому был дан после «ссоры» с М.М. Голицыным, опротестовали на основании наличия ордера генерал-аншефа кн. И.Ю. Трубецкого ввести Вологодский полк вместо Орла в Курск. Продажа в драгунские собственных лошадей взамен павших «на марше» в 1724 г. из Белгородской губернии в Казанскую и якобы самовольное заимообразное взятие в 1725 г. жалованья у полкового казначея, о которых в 1727 г. доносил соблазнитель первой жены Ф.А. Доригни капитан Деламот, – были квалифицированы как законные по «справкам» с другими офицерами и Кригс-комиссариатом. А арест по его приказу самого Деламота, который Комиссия выводила из личной «обиды» (так как использованный им предлог замысла «побега» за рубеж не был доказан), все же не был квалифицирован как преступный в силу того, что держание капитана в оковах санкционировал Ф.Г. Чекин, презус в кригсрехте с позитивным для последнего приговором.

Не поверив на слово В.П. Шереметеву в ответственности полковника за смерть (в 1731?) «от калмык» капрала, посланного будто бы за лекарством для лошадей за 70 верст в Сергиевск, где снадобья заведомо не было, Комиссия осуществила особо сложные изыскания. Было удостоверено, что на заброшенных заводах, в действительности бывших от Черемшанских форпостов в 7 верстах, серу и селитру «для государевых нужд» берут поныне. А о вылазке степняков, порубивших тогда же весь Кондукчерский редут, не знали ни в одном из закамских полков, командированные откуда «в разные посылки» погибли тоже.

Не менее решительно были опровергнуты и серьезные, с точки зрения «артикулов», обвинения Ф.А. Доригни в «ослушании команд», в произошедшие из-за чего «непорядки» были втянуты чуть ли не все офицеры Вологодского и Луцкого полков, что судьи справедливо отнесли на счет противоречивости приказаний вышестоящих инстанций. И, наконец, был вынесен вердикт об отсутствии его сопротивления властям 18 февраля 1733 г., когда наученный тем же Деламотом, уже майором Луцкого полка наряд потерпел фиаско в «своде» с его двора И. Воротникова. Спровоцировать шум и свалку, в которой, как доходчиво намекнули подпрапорщику Н. Косачеву, «вы бы де хотя его и закололи», удалось. Но все закончилось проколотым шлафором так и не обнажившего шпаги полковника, после чего драгуны разбежались

Добившись их признания и отослав «с экстрактом» в Военную коллегию «для сочинения» наказания, Комиссия, правда, не приняла аналогичных мер к Деламоту, который не признался ни в чем. Его отпустили «к полку» лишь с неким подобием определения, что он «не без подозрения находится», а о Х. Крецмаре, донесения которого на Ф.А. Доригни заочно признали ложными, отдельно не высказались вовсе. Но тактике двойных стандартов к впавшим в злоупотребления служащим разного социального состояния, на примере чисто «статских» следственных комиссий, отмеченном еще Ю.В. Готье27, здесь не приходится удивляться и потому, что иной подход обернулся бы «завязыванием новых дел». А этого члены Комиссии Б.-Э. Траутфеттера, по примеру своих гражданских коллег, тщательно избегали, делая все для сужения и так весьма скромно очерченных в их учредительных актах полномочий. Откуда и с готовностью удовлетворенное Сенатом «предложение» (от 16 июля 1735) «отставить» почти треть поступивших к судьям «дел» и отклонение из прочих 12-ти тех «пунктов», которые легко было оценить как «маловажные», «посторонние», «к оправданию неприличные» и т. д.

Как бы то ни было, Ф.А. Доригни был оправдан по всем статьям, кроме найденных в июньских 1731 г. рапортах В.П. Шереметеву «непристойных и насмешных и отчасти до его чести касающихся слов» на запрос о трех драгунских женах. То есть ответ, что «ведомости» о приказе профосу «выгнать» жаловавшихся генерал-лейтенанту женщин по «артикулу 175 о нетерпении при полках блудниц» посылать не надлежало, а надлежало, напротив, «верить ему», «ибо де он полковник, поверенный полком». И «ведомость» вследствие гневной отповеди на это В.П. Шереметева, с кем, когда и сколько раз перечисленные женщины «чинили блуд» с припиской, что если «ее недовольно», то по возвращении в полк всех отлучных «впредь более возмутся»28.

О мотивах данной сентеции можно спорить. Но однозначно, что в полагающееся по ней наказание (телесное или в виде лишения чина) Генеральный кригсрехт зачел содержание с 14 мая 1733 г. под арестом по «делам», в которых не был виноват, постановил его освободить и по публичном извинении перед В.П. Шереметевым «отослать по-прежнему в команду». После чего резонно полагал свою задачу выполненной и, внеся в Сенат предусмотренные материалы, запросил о сдаче в его архив всех имеющихся «дел»29.

Сенат 2 сентября 1736 г. приговорил «учинить так, как оными сентенциями присуждено», и 12 сентября отослал доклад об этом к высочайшему утверждению, дополнительно поддержав августовскую челобитную Ф.А. Доригни о его отставке с награждением генерал-майорским рангом за долговременную службу30. Но, к своему явно выраженному в «журнале» от 4 января 1737 г. удивлению, получил из Кабинета е. и. в. не дежурную конфирмацию, а предложение переслать «кригсрехт» с собственным сообщением по нему Б.-Х. Миниху. Из комплекса сенатских бумаг с декабря 1736 по апрель 1737 г.31 можно сделать вывод, что сенаторы32 отчасти сопротивлялись беспрецедентной «разметке» гр. А.И. Остермана о передаче решения высшего государственного учреждения с титулом «Правительствующий» на «усмотрение» главы Военной коллегии как подчиненого органа, для проверки действий которого и возникло само «дело». Обороты же инициировавших его челобитных об «уничтожении» там «государственных прав» самим причинением напрасных страданий на всем его протяжении воспринимались как фигура речи, а не как «касательство коллегии ругательными словами» или непочтение к фельдмаршальскому званию.


Однако не помогли ни аргументы Б.-Э. Траутфеттера – Ф.И. Эмме, что об исследовании по существу самих челобитных Ф.А. Доригни в Комиссии ничего не было в указе о ее образовании, а «ответствие» перед ней Б.-Х. Миниха с другими присутствующими членами, которого бы такое исследование потребовало, «по военным правам… неприлично». Ни еще одна сенатская поддержка как-то подсказанной полковнику новой челобитной о возвращении в службу без притязаний на повышение. Ни безусловно имевшая место и, может быть, осуществленная установка «советовать с господами кабинет-министрами». «Сообщение» последних в Сенат от 5 апреля 1737 г. признало уважительными лишь «причины» против апелляции к Военной коллегии, недвусмысленно обозначив содержание той «сентенции», которую теперь сам Сенат обязан был подготовить «по показаниям его, доригниевым».

Ее подготовку 24 (27) мая 1737 г. целиком возложили на производившего «прежнее дело» Ф.И. Эмме, который виртуозно справился с его переводом в русло «дерзновенных предосудительных слов» и «ложного довода». (Поскольку об аресте Ф.А. Доригни Коллегия распоряжалась «регульно», по «протестам от генералитета», по которым он «уже находился подозрителен». А «доказать имянно», в чем состояло персональное «нападение» от «коллежских членов» и «препятствие в объявлении об интересе», цель покрыть покушение на который Х. Крецмара вроде бы преследовали его поощряемые сверху доносы, было заведомо нереально).

Предрешенность сенатской «сентенции» от 9 сентября 1737 г.33, известная вынужденность которой, наверное, повлияла на уже бессмысленную уничижительность определений о лишении Ф.А. Доригни «вместо наказания» всех чинов и ссылке «вечно в Сибирь», в комментариях не нуждается, хрестоматийно укладываясь в рамки народных сентенций типа «закон, что дышло» или «был бы человек, а статья найдется». Вопросы вызывает, скорее, подоплека позиции, артикулированной А.И. Остерманом, мрачная репутация которого в исторической памяти в изложенном «деле» находит документальное подтверждение. Но сколько-нибудь внятных ответов на них ни изученные материалы, ни политический или культурологический контекст (в той мере, в какой они знакомы автору), к сожалению, не дают. Самое рациональное предположение, которое приходит на ум, – это своеобразная перекличка Комиссии о Ф.А. Доригни и ее завершения в Сенате с тоже сенатским Воинским судом 1723–1724 гг. Там «командиры» Военной конторы в генерал-майорском и полковничьем рангах были (тоже, кстати, с подачи М.М. Голицына) наказаны штрафом и лишением чинов на год за техническое нарушение порядка передачи указов в Украинский корпус34. Но в петровской комиссии просматривается шаг (пусть и единственный) к развертыванию кампании за уважение институтов власти и протокола их функционирования (в, казалось бы, пустых его формальностях) самими служащими, безразлично военными или гражданскими, которая была декларирована через знаменитое решение «ссоры» 1723 г. вице-канцлера Г.Г. Шафирова в Сенате с его обер-прокурором Г.Г. Скорняковым-Писаревым. В аннинское же время, при множестве указов по повышению уровня административной дисциплины, других похожих акций не наблюдается, а для публичного «примера» в этом роде рядовой полковник, постоянно «обретающийся» на периферии империи, вряд ли был подходящей кандидатурой.

Под афиширование курса на уравнивание русских и иноземцев в служебных правах, тоже отражавшегося в законодательстве, Ф.А. Доригни «подвести» не легче, раз А.И. Остерман от имени государства «защищал» от него Б.-Х. Миниха, опираясь на юридические способности и политическую гибкость Ф.И. Эмме. Да и незаметно в его «деле» признаков «показательного процесса» или поползновений придать ему даже ограниченный общественный резонанс, которого оно и не приобретает. Осужденного тихо и обыденно доставляют (7 июля 1738) в Тобольск, а оттуда в Енисейск, где он содержится «против прочих ссылочных» вплоть до амнистии 1741 г. 35

Хронологически последним из доступных сейчас актов о восстановленном в чине полковнике он был 28 июля 1741 г. назначен «в Ялуторовский дистрикт командиром»36. В должность – не позднее 4 августа – вступил и, сохранив твердость почерка, в том же месяце приказывал «разослать в остроги и слободы подчиненным командирам» достигший Ялуторовска указ об «увольнении от воинских и статских дел» фельдмаршала Б.-Х. Миниха, который совсем скоро станет «бывшим»37. С большой долей вероятности Ф.А. Доригни дождется38 вестей о падении почему-то погубившего его А.И. Остермана или даже изменит собственную участь. Но это уже догадки, от которых остается только перейти к досужим размышлениям о превратности человеческих судеб вообще или, в популярной сегодня терминологии, «тайнах русской истории», редко милостивой к тем, кто слишком уверен в своей способности защитить свои «права» лучше других.


1 Не вдаваясь в историографический экскурс, укажем лишь фундаментальную монографию Н.Н. Петрухинцева «Царствование Анны Иоанновны. Формирование внутриполитического курса и судьбы армии и флота, 1730–1735 гг.» (СПб., 2001), которая дала мощный импульс плодотворному исследованию названной проблематики и другими учеными.
2 РГАДА. Ф. 248. Оп. 8. Кн. 499. 404 л.
3 Там же. Л. 27–27 об.; Опись именным высочайшим указам и повелениям, хранящимся в С.-Петербургском Сенатском архиве за XVIII в. / Сост. П. Баранов. СПб., 1872. Т. 2. № 5172; далее: Баранов П.И.
4 РГАДА. Ф. 248. Кн. 499. Л. 14.
5 Там же. Л. 156, 163 и далее. Т.е., с некоторыми измененими относительно первоначально намеченного персонала, зачастую «списком» переносившегося в другие официальные «бумаги». Ср.: Там же. Л. 27–27 об.; Кн. 2096. Л. 13; Баранов П.И. Т. 2. № 2096.
6 РГАДА. Ф. 248. Кн. 499. Л. 36, 39, 132 об. и др.
7 Там же. Л. 137–243.
8 Розенгейм М.П. Очерк истории военно-судных учреждений в России до кончины Петра Первого. СПб., 1878.
9 РГАДА. Ф. 248. Кн. 499. Л. 298–298 об.
10 Любопытно, что по крайней мере переговоры о переезде Ф.А. Доригни в Россию велись как раз в период активной работы над его, по М.П. Розенгейму, военно-уголовной и процессуальной частями. В составленном в Военной коллегии «Списке по старшинству» он числится полковником с 10 декабря 1715 г.(РГВИА. Ф. 407. Оп. 1. Ед. хр. 105. Л. 39), а его недатированное прошение о бригадирском ранге (с упоминанием копенгагенского инцидента 1720 г.) помещено при «разборе» корреспонденции Кабинета Петра I в «книгу» 1716 г. (вопреки верной датировке его в самой ранней из описей императорской «архивы» 1720 г. (200-летие Кабинета его императорского величества, 1704–1904: Историческое исследование / Сост. В.Н. Строев и П.И. Варыпаев. СПб., 1911. Прил. С. 75)).
11 РГАДА. Ф. 9. Отд-ние II. Кн. 3. Л. 234–235.
12 РГВИА. Ф. 2. Оп. 2/1, ч. 2. Л. 277–277 об.; Розенгейм М.П. Указ. соч. С. 199– 200; Бабич М.В. Государственные учреждения XVIII в.: Комиссии петровского времени. М., 2004. С. 139, 275–276.
13 ПСЗ. Т. 8. № 4733.
14 Что подтверждается его первоначальными контактами с французской дипломатической миссией: Донесения французского консула в Петербурге Лави и полномочного министра Кампредона с 1719 по 1722 г. / Под наблюд. Г.Ф. Штендмана. СПб., 1884. С. 89–90, 96, 124–125.
15 РГАДА. Ф. 248. Кн. 499. Л. 22–22 об., 60, 105 об.
16 Там же. Л. 11–12.
17 Протоколы, журналы и указы Верховного тайного совета, 1726 1730 / Изд. под ред. Н.Ф. Дубровина. СПб., 1893. С. 279–283 (Сб. Рус. ист. общества, т. 84); РГАДА. Ф. 248. Кн. 499. Л. 10–10 об.
18 РГАДА. Ф. 248. Кн. 499. Л. 6–9 об.
19 Там же. Оп. 32. Л. 232, 236; Тычина Н. Чекин Ф.Г. // РБС. СПб., 1905. Чаадаев–Швейков. С. 120–121.
20 РГАДА. Ф. 248. Кн. 499. Л. 22–22 об., 103–105 об.
21 Противопоставив его «протесту» 1731 г. на имя И.-Б. Вейсбаха свой «протест» в Военную коллегию, который до создания Генерального кригсрехта 1735 г. последствий не имел.
22 Бумаги Кабинета министров императрицы Анны Иоанновны, 1731–1740 гг. / Собр. и изд. под ред. А.Н. Филиппова. Юрьев, 1905. С. 314 (Сб. Рус. ист. общества, т. 120); далее: Бумаги Кабинета. Сб. РИО.
23 РГАДА. Ф. 248. Кн. 499. Л. 18–22; Бумаги Кабинета. Сб. РИО. Т. 120. С. 312, 317–318.
24 РГАДА. Ф. 248. Кн. 499. Л. 19 об.
25 Там же. Оп. 98. Кн. 7706. Л. 395.
26 Более 10 свидетелей и участников событий были доставлены в столицу, а получение письменных «ответов» причастного генералитета и военнослужащих, бывших в «походе», обеспечила Военная коллегия.
27 Готье Ю.В. Следственные комиссии о злоупотреблениях местных властей // Сборник статей, посвященных В.О. Ключевскому. СПб., 1909.– и др. его работы на ту же тему.
28 РГАДА. Ф. 248. Кн. 499. Л. 135, 249, 251.
29 Там же. Л. 132–12 об., 135–135 об.
30 Там же. Л. 301–395 об.
31 Там же. Л. 319–329. Некоторые из этих и позднейших документов, отражающих излагаемые перепитии, опубликованы: Журналы Правительствующего Сената за 1737 г. / Подгот. А.Н. Филипповым. М., 1910 1911. Ч. 1. С. 11–12, 90, 256, 376, 427–429; Ч. 2. С. 21, 233; Бумаги Кабинета. Сб. РИО. Т. 117. С. 59, 171, 203, 627; Т. 120. С. 311–329.
32 Фельдмаршал кн. И.Ю. Трубецкой, генерал-аншеф А.И. Ушаков, действительные тайные советники кн. Ю.Ю. Трубецкой и бар. Г.Г. Шафиров, тайные советники гр. М.Г. Головин и А.Л. Нарышкин, камергер кн. Б.Г. Юсупов.
33 Донесение подано 23 октября 1737 г., высочайшая резолюция дана 15 апреля 1738 г.: РГАДА. Ф. 248. Кн. 499. Л. 362–391.
34 Бабич М.В. Указ. соч. С. 343–344.
35 РГАДА. Ф. 248. Кн. 499. Л. 392–401.
36 Там же. Л. 404–404 об. Назначение состоялось вследствие сенатского приговора от 12 (13) марта 1741 г. о его «употреблении в Сибирской губернии к делам, к каким способен,… чтоб он мог пропитание иметь»: Журналы и определения Правительствующего Сената за март, апрель и май 1741 г. // Сенатский архив. СПб., 1890. Т. 3. С. 73–74, 467.
37 РГАДА. Ф. 1016. Оп. 1. Ед. хр. 11. Л. 20, 47–47 об.
38 Достоверно он служит в Ялуторовске еще 19 декабря 1741 г. (РГАДА. Ф. 1016. Оп. 1. Ед. хр. 12. Л. 11), более поздних документов по региону в обрывающейся на декабре архивной коллекции «из дел с известным титулом» в нашем распоряжении нет.


Комментарии

Написать