en / de

И.В. Бабич (Москва) ГАРНИЗОННЫЙ РОМАН: ПО МАТЕРИАЛАМ СЛЕДСТВЕННОГО ДЕЛА О ПОЛКОВНИКЕ Ф.А. ДОРИГНИ


Управление культуры Минобороны России Российская академия ракетных и артиллерийских наук Военно-исторический музей артиллерии, инженерных войск и войск связи Война и оружие Новые исследования и материалы Труды Шестой Международной научно-практической конференции13–15 мая 2015 года

Часть I
Санкт-Петербург
ВИМАИВиВС 2015
©ВИМАИВиВС, 2015
©Коллектив авторов, 2015


«Палашка, отнеси эти шпаги в чулан!»
 А.С. Пушкин. «Капитанская дочка».
 «Но Филиппка, хоть убей, она не любила»
 Е. Габрилович. «Четыре четверти».

Несчастливый жребий, неуживчивый характер или неумение приспособиться к требованиям начальства обусловили тот факт, что карьера полковника Филиппа Доригни в России не задалась. С апреля 1720 г., когда офицер с боевым опытом в саксонской и шведской армиях отказался от возможности производства в генерал-майоры в Швеции и вступил в русскую службу, до августа 1741 г., когда он сменил статус ссыльного в Енисейске на пост командира дистрикта в Ялуторовске, Доригни не увенчал себя иными лаврами, кроме кратковременных успехов в конфликтах со старшими по должности и сослуживцами. И у строящейся Закамской линии, где он командовал Вологодским драгунским полком, никаких отличий в мелких стычках с не вполне замиренными «башкирцами» и калмыками не приобрел.

Гарнизонный быт XIX в. как кладбище надежд знаком нам по знаменитой картине «Анкор, еще анкор» П.А. Федотова, «Поединку» А.И. Куприна. Актуальность темы и для XX в. нашла подтверждение в фильмах П.Е. Тодоровского, процитировавшего в названии ленты федотовское полотно, и сериалу «Граница» А.Н. Митты. В этих работах запечатлелись живые черты безвестных офицеров, не отмеченных каким-либо даром, но имевших «души прекрасные порывы», стремившихся к чести и славе и надеявшихся обрести их на службе. На задворках империи в тесном мирке гарнизона и те, кто уже похоронил свою мечту вдалеке от великих задач, и те, кто еще хранил ее, в реальности лишь тянули груз армейской рутины.

Невостребованные «порывы» с разной степенью приложения нерастраченных сил трансформировались в «непотребные» занятия – карточную игру, пьянство, служебные подсиживания, интрижки – что в совокупности в общественном сознании связывалось с кризисным состоянием общества в названные эпохи. Однако те же реалии можно наблюдать и по имевшему место в конце 1730-х гг. судебно-следственному делу, заведенному по поводу конфликта полковника Ф. Доригни с Военной коллегией1 . Не касаясь ни его существа, ни отложившихся в нем материалов о других аспектах повседневности расквартированного вдалеке от столиц драгунского полка, сосредоточимся на едва ли не впервые развернутом на его листах сюжете гарнизонного романа конца первой четверти XVIII в. Романа хотя и не шекспировского масштаба, но в совершенном согласии с заветом В. Шекспира спасшего «цвет времени» от времени «черными чернилами» – правда, не художника, а служителей разных казенных канцелярий.


Уравнение с несколькими неизвестными

Филипп Доригни в 1724 г. приехал к месту службы на Черемшанских форпостах в Казанской губернии с женой. Имени ее в бумагах нет, все участники предпринятых несколько лет спустя судебных разбирательств называют ее исключительно «полковницей». Известно только, что замужем за Доригни она была 14 лет, следовательно, по меркам того времени, почиталась дамою определенно не первой молодости. Другие члены семьи в сферу внимания следователей не попали, что не свидетельствует однозначно об их отсутствии в прошлом или даже в описываемый период. Так, о сыне, родившемся 31 декабря 1725 г., упомянуто лишь, что в следующем месяце он был крещен «по греческому обряду» (имя, данное при крещении, не названо). Когда в апреле 1726 г. чета рассталась, младенца, по-видимому, уже не было в живых. Во всяком случае, ни в последующей переписке, связанной с арестами и ссылкой отца в 1733–1738 гг., ни в упоминаниях об отъезде матери ребенка «в Польшу» упоминаний о нем нет.

Можно предполагать, что знакомство Филиппа Доригни с женой состоялось в период его саксонской службы. «Чрез все 14 лет» брака, по словам полковника, он за супругой «притчины не видел», она «жила с ним почтиво и в дому его порядочно и богобоязна и с людьми обходительна, и не допускала до себя таких людей, которые непорядочно живут». Подводя итог понесенному ее изменой моральному ущербу, полковник отмечал, что был разлучен с женою «воровством», поясняя, что воровством называется лишение пожитков, а «лутчий пожиток» человека – его жена. Впрочем, разрушению очага невольно поспособствовал сам хозяин дома, приняв у себя переведенного из Нарвского полка капитана Осипа Деламота 2 , которого три года привечал «как брат родной».

Черемшанский Дон Жуан

Деламот, чьи имя, возраст и наружность никого в ходе расследования не интересовали, как и его новый командир, имел опыт саксонской службы, которую оба, вероятно, вспоминали. По крайней мере, Доригни знал, что его, судя по чину, более молодой приятель тогда был уличен в связи с подполковницей Шварц, посажен ее мужем под арест, откуда «ушел» к фельдмаршалу Флемингу, в силу «немилости» к обиженному «полуполковнику» устроившему Деламота в другой полк. Капитан это обстоятельство, приведенное полковником в подтверждение его качеств записного соблазнителя, отрицал, как и показания других слушателей его рассказов о недавних амурных успехах в России

Он якобы не говорил Доригни, что добился «под обещанием» жениться расположения дочери нижегородского вице-губернатора Ю.А. Ржевского, даже не знал имени девушки, виденной только в церкви. И не хвалился поручику Гарнышу, что отец «той Матрены» не возбранял «сидеть с ней» в своем доме, величая Деламота добрым человеком, про коего нельзя и «помыслить о непристойной кондиции». Не уверял вахмистра Софонова, что гулял с этой особой «наедине в саду», а адъютанта Неелова, будто «любил» ее и лазил к ней через забор в сад, в баню. Однако свидетельства лиц, посторонних относительно развода Доригни (в связи с которым они, судя по позднейшему сенатскому экстракту, допрашивались в Казани), говорят о том, что речь о нижегородских приключениях заводил сам же герой, с повышением или понижением «градуса» своего мнимого или истинного успеха в зависимости от того, как складывался разговор о женщинах в мужской компании. В том же контексте узнаем – но уже от одного оскорбленного мужа – что после отъезда «полковницы» капитан «чинил блуд в крытых санях» с драгунской женой Авдотьей Якушевой, успевшей прежде пожить у капитана Хитрова и у поручика Гарныша. Последний «отдал ее замуж» за драгуна, но она и в замужестве «чинила непотребности, о которых явно писать не надлежит», за что в 1727 г. была, согласно Воинскому артикулу, из расположения Вологодского, а затем и соседнего с ним Луцкого полков изгнана3 . Отрицал Деламот и это, возможно, тоже видя урон своей репутации в связи с «женкой» низкого социального статуса.

Отказаться от факта общения с женой своего командира, в доме которого он – единственный из офицеров – был принят, капитан не мог. Однако подчеркивал всегдашнее к ней почтение и невинность характера их времяпрепровождения. Вечерами, а иногда и «до полуночи», они всего лишь «забавлялись в карты». Возвращаясь к себе в квартиру, он, если не навещал по-дружески лекаря Лестока4 , то «до рассвета» гулял «в поле», в саду под яблонями и в палатке сидел с полковницей «для того, что … у него государева дела не было».

Сравним стандарты допустимого в сельской дворянской среде в исходе первой четверти XIX в.:


Пошли домой вкруг огорода; 

Явились вместе, и никто 

Не вздумал им пенять на то…


Когда речь идет о женихе безусловно добродетельной барышни, порог дозволенности даже чуть выше:

Он вечно с ней. В ее покое 

Они сидят в потемках двое; 

Они в саду, рука с рукой, 

Гуляют утренней порой; 

/…/ Уединясь от всех далеко, 

Они над шахматной доской, 

На стол облокотясь, порой 

Сидят задумавшись глубоко…

Поведение, обозначенное Деламотом – за сто лет до появления пушкинских строк – достаточно близко к очерченным в них границам. С полковницей в ее доме в Казани «глядели на огород» и сад подьячего, она предложила «идти в тот сад гулять смотреть яблонь». Он послал драгуна спросить разрешения подьячего, которого не оказалось дома, тогда – вылез в окно, пошел, сорвал несколько яблок и подал в окно, она подала ему салфетку, за которую взявшись, влез. И в другой раз, идя от кондуктора, окликнут был ею из окна, «чтоб шел прямо» через двор, не обходя по улице.

В нарисованной картине Деламот присутствует одновременно в двух ипостасях. Во-первых, он, если не пассивный участник, то и не инициатор даже тех действий, в которых безопасно признаться. Досуг его представлен вынужденным необеспеченностью делом на службе – со стороны начальства, то есть, собственно, мужа героини эпизода. Гулять в саду опять-таки предложил не он, а узнав, что сад чужой и хозяина нет, ограничился преподнесением глубоко символичного, но в заданном контексте невинного сувенира. Даже в окно влезал он как бы не вполне сам, а подчиняясь желанию дамы и держась за салфетку в ее руке. Наконец, именно полковница окликнула его, когда он случайно оказался на той же улице, и снова помогла взобраться в окно.

Во-вторых, те же самые действия соответствуют амплуа и романтического героя, и покорителя женских сердец, может, и не известному ему в теории, но зато хорошо освоенному на практике. Он способен увидеть в даме не только «пожиток», но разделить с ней элегический душевный настрой, чувство прекрасного (и в первом, и во втором романе действие разворачивается в саду), лирические переживания («гулял до рассвета»), сделать милый трогательный жест, проявить галантность – вспомним про салфетку. Даже эта маленькая деталь в рассказе Деламота тщательно выверена и сама по себе «двузначна». Это не личная вещь дамы, а предмет домашнего обихода, что предотвращает обвинение в фамильярности и в то же время отвечает куртуазной символике дамского платка.

Пережив летом 1725 г. на фоне яблоневого сада, наверное, самые романтичные мгновения своей женской жизни, полковница стала видеть в муже «тирана» и «медведя». В после день этого года она родила сына, в крестные которого Деламот еще загодя был приглашен Доригни, ни тогда, ни впоследствии не имевшим сомнений в своем отцовстве. При этом за две недели до рождения ребенка с полковником случился неприятный казус. Приехав на квартиру, он «велел поднесть» себе и Деламоту «персидской водки», которую держали специально «для них». Жена послала служительницу принести ее из чулана, а тем временем сама налила гостю «чистой». Доригни, едва выпив, почувствовал, что «горло перехватило, стало давить и жечь», и спасся только тем, что успел «два пальца в горло», а после «рвало трое суток». В тот момент это никому не показалось странным, и злосчастная водка надолго забылась.

Роды и крестины прошли своим чередом. В марте Деламот вновь стал крестным отцом, на этот раз вместе с полковницей – их позвал крестить дочь капитан Гебавер. Тучи стали собираться над головой героев в конце того же месяца. Драгуны, помимо перебазирования на зимние и летние квартиры, часто отправлялись на «заставы по рубеже с башкирцами» и по другим оказиям. Полковник, имея дом в Казани, жил с женою зимой в с. Гоньбе (там и родился у них сын), Деламот, как и другие офицеры, ездил за Каму и т. д. В разлуке со своим «сердечным ангелом» полковница вступила с ним в переписку, передав одно из посланий вахмистру Назарию Веревкину, который и «объявил» это «польское или немецкое» письмо Доригни, будто бы не зная, «кому оно».

Позднее он «вспомнил» и о других письмах, о которых жена командира говорила, что они от Лестока, и которые он якобы отправил «через почту с указами в роты», а от капитана было два или три, отданные полковнице. Но попади таковые «в роты», читателей оказалось бы так много, что они дошли бы до полковника раньше. Предположить полное непонимание вахмистром поручения тоже трудно. Жена Доригни, хотя и имела при себе одну «бабу-иноземку», судя по воспроизведенным в свидетельских показаниях диалогам с прислугой, подчиненными мужа и обитателями татарской деревни, через которую случилось проезжать, свободно объяснялась по-русски. Скорее речь шла о желании Н. Веревкина, что называется, «раскрыть глаза» своему начальнику.

При объяснении Доригни с женой та уже не скрывала отвращения к законному супругу, прежде им не замечавшегося, хотя спальни их уже давно были «через стену». Он высказал сожаление, зачем «она далася в обман», так как предмет ее чувства «во всю жизнь будет над ней насмехатися». Разговор не был ровным, полковник «очень сердился». Полковница божилась, что «любовь есть между нами, а больши ничего з грехом». Доригни «не верил», грозил прогнать обидчика «прочь от своего полка», жене сказал, что более она ему не нужна и он отправит ее в Польшу, как только будет переправа через Волгу. Между тем явно виновных «не изобличил», и совместная служба двух офицеров продолжалась наружно по-прежнему.

13 апреля капитан Гебавер, зайдя «отдать поклон» командиру, был прямо спрошен, не имеет ли писем от его жены. По признанию Гебавера, брать письмо, вынутое Доригни из его кармана «своею рукою», а прежде подкрепленное куском атласа, он не хотел и от дорогого подарка отказывался (но полковница настояла, напомнив, что его дочь ее крестница, и она вольна крестницу дарить). Это-то письмо, кажется, позднее и было передано в Казанскую губернскую канцелярию, где рассматривалось дело о супружеской неверности. По его пространному изложению в сенатском экстракте, полковница предупреждала Деламота, что предыдущее письмо перехвачено ее мужем, тревожилась из-за отсутствия ответов на другие ее письма – «четыре больших и три маленьких» (если считать их последним свиданием крестины у Гебавера, то выходит – семь писем были написаны в течение примерно месяца). Далее пересказывалось объяснение с мужем и сообщалось, что «наш приятель» не хочет более ее знать, отправляет «домой», а поедет она от Казани до Саранска, от Саранска до Курска, от Курска до Киева – очевидно, в робкой надежде, что Деламот захочет присодиниться к ней, если поедет «до Берлина».

Ни здесь, ни в следующем письме, переправленном с «мужиком» за четыре гривны и тоже попавшем в «дело», нет сожалений о «фортуне», которую «полковница», словами Доригни, навеки «потеряла», никаких жалоб и просьб, только признания, что «чуть жива», «совсем нещастлива», «правдивая и постоянная в любви всегда равно» и любить будет «даже до смерти».

И еще – беспокойство о том, как бы «ангел» не пострадал от «тирана» и, «съехавшись», не поубивали бы они друг друга. Не желая такого исхода, жена Доригни уговаривала Деламота напроситься у вышестоящего командира, генерал-лейтенанта Ф.Г. Чекина, в какую-либо казенную посылку и под этим предлогом покинуть расположение полка.

Полковник же, узнав обо всем, припомнил и чарку, которая едва не стала роковой, и то, что «перемену» в жене заметил за три дня до инцидента. И стал трактовать то и другое как результат дьявольского зелья, которым его стремились извести, а жену «приворожить», ухватившись за буквальное толкование брошенных ею слов, что муж ей «показуется яко за медведя». Ему это давало возможность уйти от нелестной для себя реальности и «перевести стрелки» на дьявольские происки, или порчу. Но характерно, что такой взгляд отчасти разделила и сама полковница. Ночуя 4 мая 1726 г. в деревне Корелиной по Арской дороге, она «плакала и говорила, что испорчена», жене хозяина. В ответ на слова, будто «у нас мачеха испорчена», позвала ту «порченую татарку», «щупала у нее за сердце» и заключила, что и «у нее тако ж бьется» (что подтвердила под присягой Гувар Абергамова, жена хозяина).

С этим обращением к опытному знанию для подтверждения и объяснения волшебной/дьявольской силы чувств, «полковница» является на исторической сцене в последний раз. О будущем ее ничего неизвестно, так как никого из прочих действующих лиц описанных событий будущее это нимало не занимало. Для них, и прежде всего для обманутого мужа, значение имели лишь ее недавние прегрешения, которые предстояло, так сказать, социально идентифицировать

«Подробности», versus отягчающие обстоятельства

Отпустив жену «без стыда», Доригни месяц спустя (14 мая 1726 г.) арестовал своего обидчика «под опасением» его «побега» за границу (следствие об этом намерении длилось под эгидой упомянутого Ф.Г. Чекина год и закончилось оправданием капитана). «Узнав», по его словам, от служителей и обывателей все «бездельные поступки» жены, полковник, «не хотев в стыде остатца,… принужден был для своей чести взыскивать и… в погоню посылал, но не догнали». Промедление он малоубедительно объяснял неуверенностью в ее «винах», сведения о которых в письмах полагал необходимым подтвердить формальным дознанием.

ежала в основе действий Доригни жалость к жене, с которой был связан большой кусок жизни, или рациональный расчет экономии усилий за счет удаления с поля фигуры, уже лишней для новой партии, достоверно заключить трудно. Последнее возможно, поскольку примерно через полгода он вступил во второй брак с дочерью бригадира С.Н. Друманта, для получения разрешения на который должен был доказать свое право на развод с первой женой, ввиду совершенного ею прелюбодеяния5 . В подтверждение такового казанские власти тщательно допросили всех объявленных полковником 11 свидетелей: служителей семьи Доригни и их соседей, помещиков Кашкадамовых, чинов полка и местных обывателей.

И каждый подробно рассказал, что своими глазами наблюдал, как Она, «встав с земли, отрясает платье», либо «исподницу опустила», а Он «ее за фартук взяв….», «завязывал фуфайку», надевал кафтан, либо «вскочил, штанов не надев, сел на стул в бостроге розстеган». Случалось, наблюдали не в одиночку: «Татарин Осман Ахтуганов сказал, что проходя в селе Гоньбе по улице, видел в яблоневом саду сидящего на скамье Деламота, а полковница, заворотя юбку, сидит у него на коленях и чинит блуд…» Он кликнул Афросинью Иванову, которая на тот час шла мимо огорода, глядеть «что полковница делает», и они сквозь забор смотрели. Подпрапорщик Жилин, застав пару в интимный момент в саду, пришел «на двор» и послал посмотреть денщика Дмитрия Копытова. Тот, придя, сказал, что видел блуд, подпрапорщик «вернулся в сад и видел…» А случалось, проявляли известную стыдливость: Матрена Андреева «зашла в светлицу на крик младенца» и увидела полковницу «на кровати в пологу,… а капитан чинил блуд стоя», и она, «видя непотребство, дверь закрыла». Служительница Доригни Михайлова сказала, что во время отлучки полковника из Казани капитан спал с полковницей на одной постели 8 недель, но чинился ли блуд, она не видела, так как «постель в горнице в комнате», а она со своими детьми спала в сенях.

Любовники же зрителями не слишком смущались. Когда подпрапорщик Жилин вошел в неподходящую минуту и на вопрос полковницы, «что пришел», спросил указания, «что готовить кушать», хозяйка распорядилась. Дней через пять ситуация повторилась с той разницей, что она поинтересовалась, где полковник, и вернулась к прерванному занятию, получив ответ, что «поехал в поле». Иногда о предосторожности заботились и того меньше, ловя для запретной близости даже момент, когда Доригни «вышел в конюшню». Во время же отлучек хозяина дома Деламот и вовсе приходил ночевать почти каждую ночь. Под большим окном, где разыгрывалась романтичная сцена с салфеткой, был вбит прозаичный, но практичный кол, который использовался кавалером в качестве подножки. Однажды он приходил, закутавшись в калмыцкий тулуп, и в присутствии уже уснувшего полковника. Окликнутый часовым, назвался дворецким, но был узнан по голосу «человеком» своего господина. Когда «дворецкий» пошел в светлицу полковницы, тот, как и собирался, лег спать «у каморы» полковника.

Видимое удовольствие, с которым окружающие следили за поведением пары, не мешало и осуждать его, например, за «непотребство» в день Николая Чудотворца Зимнего, так что «когда стали благовестить к заутрене, полковница спать легла, а Деламот пошел на свою квартиру». Однако все до поры до времени молчали, и не только домашняя прислуга и нередко выступавшие в той же роли нижние чины и унтеры, то опасавшиеся «отмщения», а то и по-своему сочувствовавшие (так, служительница Михайлова вспоминала, что на другой день, как застала гостя «в сенях» со своей хозяйкой, та «упала ей в ноги»). Молчали и офицеры, которые так или иначе не видели в происходящем чего-либо, «касающегося до чести» участников.

Бедная женщина, покинутая и мужем, и возлюбленным, волновалась напрасно. Мысль о «поединке», против распространения которого, как европейского обычая, в России Петр I заранее ввел жесточайшие наказания, ни одному из офицеров даже не пришла в голову. Несмотря на иноземное происхождение, оба пытались разрешить свои «обиды» преимущественно «законным» способом взаимных доносов, да и в производившихся по ним судебных разбирательствах отнюдь не явили образцов благородства.

«Дуэль не состоялась. Или перенесена…»

Полковник, надо думать, сначала вполне удовлетворился взятием капитана под караул и его содержанием «в оковах» вплоть до доказательства, что об упомянутом в письме полковницы лане отбыть «в Берлин» слышать от него могли лишь в смысле свидания с родственниками после получения официальной отставки из русской службы. Сравнительно с этим обвинением, о средствах опровержения которого сведений в рассматриваемом «деле» нет, обвинение в совращении чужой жены было гораздо менее серьезным. Зато использованный здесь Деламотом способ защиты известен вполне. Простой и эффективный, он сводился к огульному отрицанию фактов, не подтвержденных независимыми свидетелями, и дискредитации свидетелей, чьи показания невозможно было опровергнуть.

Доригни в объяснении причин холодности жены верить нельзя, так как к тому моменту он уже «держал курву». О его дурноте от «подозрительной» водки Деламот знал, но сам был ею обнесен просто потому, что был тогда болен. Одна из вроде бы видевших «блуд» служительниц имеет незаконного ребенка, другую полковница «выкупила из-под караула» за кражу. Земский комиссар сердит на капитана из-за непокупки через него рыбы, да к тому же «глух и плохо видит», на «басурман… слаться не надлежит», а офицеры правды не скажут, так как полковник к ним «без меры добр». Да и в любом случае все осведомленные о чем-либо преступном по закону обязаны доносить тотчас.

В итоге Деламоту удалось избежать неприятностей за «поступки» относительно жены Доригни, хотя его оправданиям местное начальство поверило не больше, чем в отсутствие под приказом полковника о его аресте личной подоплеки. Оно, по-видимому, приняло документально не зафиксированные решения равноценно удовлетворить стороны, замяв неудобное для всех, включая высшее командование, подозрение в «ворожбе»: полковник получил искомый развод, а капитана по освобождении из-под стражи перевели в соседний полк с повышением.

История, вероятно, тем бы и закончилась, если бы в начале 1730-х гг. положение Доригни не пошатнулось. Сперва из-за «ссор» с генерал-лейтенантом В.П. Шереметевым, затем вследствие служебного соперничества с полковником того самого полка, майором которого теперь служил Деламот. И тот не упустил случая сопроводить «протесты» нынешнего командира в Военную коллегию собственным уведомлением о подозрениях в отношении бывшего командира в злоупотреблениях с «фуражными деньгами» и полковыми лошадьми еще в 1724 г. А поскольку попытки сместить того с должности далеко не сразу привели к желаемому результату, Деламот принял самое деятельное участие в акции, которая должна была радикально ускорить дело.

17 февраля 1733 г. он от имени полковника Х. Крецмара направил драгун «с примкнутыми штыками» на квартиру Ф. Доригни для «свода» состоявшего при нем «для письма», но формально уже не подначального ему подпрапорщика И. Воротникова. Воротникова повели из «людской» с «боем», на крики вышел хозяин дома – по первоначальным утверждениям атаковавших, с пистолетом, шпагой и угрозами, подкрепленными его «людьми», в количестве 15 человек выскочившими во двор с дубьем. Впоследствии было установлено, что шпагу, едва ли не по собственному почину, вынесла служительница Фекла после того, как ее господина стали колоть «против грудей» штыком, так что он «от того страху упал». А после его пришлось поднимать и вести в дом под руки, тогда как шпага так и не была обнажена. В реляции же в Военную коллегию все было представлено как вооруженное сопротивление Доригни действовавшей по «инструкции» воинской команде, что стало одним из самых существенных оснований для его аресте в мае того же года.

В свою очередь, попав под караул «безвинно», полковник челобитными на происки разных недоброжелателей в Сенат добился рассмотрения всех собственных «дел» в особом Генеральном кригсрехте, перед лицом которого помимо прочего вспомнил и «воровство» Деламота. Эта судебно-следственная комиссия из высокопоставленных офицеров, оправдав полковника по большинству предъявленных ему «пунктов», затронула тему лишь в двух ее аспектах. А именно, доказала непричастность Доригни к каким-либо должностным хищениям и его законопослушное поведение относительно драгун Луцкого полка при намеренном «научении» их Деламотом вызвать драку, в которой «вы бы, де, его хотя и закололи». Вместе с тем и на этот раз майора, по обыкновению ни в чем не сознавшегося, хотя и «не без подозрения», отпустили, с готовностью исполнив требование фельдмаршала Б.-Х. Миниха вернуть его в полк ввиду «похода» (Русско-турецкой войны 1735–1739)

Таким образом, и члены Генерального кригсрехта, и утвердившие их мнение сенаторы, уклонились вслед за военным и гражданским руководством Казанской губернии от разбирательства неудавшихся покушений на полковника, «взамен» оправданного в выдвинутых против него тяжких обвинениях. При этом они обнаружили тот же сугубый прагматизм восприятия выросшей из семейных отношений Доригни ситуации, который изначально демонстрировался всеми, кроме «полковницы», ее единственной реальной жертвы. И полное равнодушие к «моральному облику» офицеров, один из которых проявил себя жалким трусом, а другой – законченным мерзавцем.

Невозможность представить подобное несколько десятилетий спустя, когда дуэльная традиция как неотъемлемый элемент модели дворянского образа жизни была усвоена «благородным сословием», заставляет прежде всего заключить, что «дело» Доригни остается вне хронологических рамок этого процесса. Затем приходится предположить, что петровский «Патент о поединках» Воинского устава не просто опередил события, но, с учетом обязанности каждого армейского чина затвердить все уставные положения, невольно пропагандировал возможность запретного поступка. Здесь же можно вспомнить споры отечественных историков нескольких поколений о различиях между понятиями «чести» в культуре европейской и русской, где ее до какого-то момента отождествляют со служебным достоинством (что в данном конкретном случае выразилось в признании оскорблением посылкой полковнику на квартиру драгунского наряда с обнаженным оружием).

«Дело» Доригни побуждает взглянуть на перечисленные проблемы и под иным углом зрения. Представленное в нем «общество» не отсутствует и не «безмолвствует». Оно готово вступиться за всякого, годного «в поход», не потому что не доросло до осознания законов доблести, в отсутствии которой трудно упрекнуть того же Ф.Г. Чекина, с гордостью помнившего все свои 44 «баталии и акции»7 , или не слыхало о долге благородного мужа рисковать жизнью в ответ на посягательство на его, по сегодняшнему выражению, личное пространство. Об этом ясно свидетельствует позиция Б.-Х. Миниха, до вступления на стезю «русского военного деятеля» с готовностью встававшего «к барьеру». Охотно копировавшие другие иноземные обычаи русские дворяне оставались, – а почему-либо разделявшие их участь европейцы становились – глухи к дуэльным канонам постольку, поскольку не испытывали потребности в самоутверждении. На волне необходимости такого самоутверждения с утратой средневековых сеньериальных прав «дела чести» приобрели самодовлеющее значение в странах побеждающего абсолютизма. В России вопросы «чести» начали ощущаться острее по мере того, как возникло и вскоре развилось чувство аналогичной утраты своей социальной роли. Это чувство в следующем столетии и нашло воплощение в бурном расцвете дуэльной практики уже на русской почве, вплоть до наступления XX в. с его поисками новых форм для выражения извечных страстей. Новизна же рассмотренного «дела», главным образом, в том, что на его листах запечатлелись те их формы, для России первой трети XVIII в., возможно, обыденные, которые могут стать предметом осмысления впервые.


РГАДА. Ф. 248. Оп. 8. Кн. 499. 404 л. Материалы, связанные с сюжетом настоящей статьи, заключены в лл. 257–298, подстрочные ссылки на которые, ввиду формата издания в тексте не приводятся.
2 РГВИА. Ф. 407. Оп. 1. Ед. хр. 108. Л. 41 об. Имя Деламота, отсутствующее в материалах дела, любезно сообщил автору В.П. Наумов.
3 Это изгнание стало причиной отдельного разбирательства. Выведенная драгуном (ставившим свечи и певшим за дьячка) из церкви и изгнанная «чрез профоса» из полка Якушева в июне 1731 г. жаловалась вышестоящему командиру (В.П. Шереметеву), что с мужем безвинно разлучена. На запрос начальства Ф. Доригни отвечал, что Якушева «жила у многих», в прошлом году была в сальвации (так называли в то время отделение для больных венерическими болезнями) «купно с драгунами за единою гнилою болезнью» и пораженное место публично демонстрировала. К тому же Якушева была штрафована как причастная к незаконной винной продаже и в конце концов была выгнана по статье 175 Воинского артикула (что блудницы при полках не должны быть терпимы): Там же. Л. 248.
4 И.-Г. Лесток, широко известный в русской истории XVIII в. прежде всего в связи с дворцовым переворотом 25 ноября 1741 и заговором 1748 гг., в описываемое время находился в Казани в первой своей ссылке, связанной с вольностями, которые он позволил себе по отношению к дочерям придворного шута Лакосты.
5 Сенат, разбиравший в 1736 г. «дело» Ф. Доригни, от рассмотрения его семейных обстоятельств абстрагировался, мимоходом отметив, что полковник «развелся собою», не высказав при этом каких-либо суждений о законности этого акта как такового.
6 РГАДА. Ф. 248. Оп. 8. Кн. 499. Л. 51–52.
7 РГВИА. Ф. 490. Оп. 2. Ед. хр. 64. Л. 4–8.


Комментарии

Написать