en / de

У.И. Кулянина (Сызрань) ВЕЛИКАЯ ВОЙНА В ВОСПРИЯТИИ ПРОВИНЦИАЛЬНОГО ДВОРЯНСТВА (ПО МАТЕРИАЛАМ ДНЕВНИКОВ И ВОСПОМИНАНИЙ НИКОЛАЯ И ЮЛИИ БУТОРОВЫХ)


Управление культуры Минобороны России Российская академия ракетных и артиллерийских наук Военно-исторический музей артиллерии, инженерных войск и войск связи Война и оружие Новые исследования и материалы Труды Шестой Международной научно-практической конференции13–15 мая 2015 года



Часть II
Санкт-Петербург
ВИМАИВиВС 2015
©ВИМАИВиВС, 2015
©Коллектив авторов, 2015

В современной географии все чаще в центре внимания оказываются не политические и социально-экономические процессы сами по себе, а свидетельства их рядовых участников. Изучение Первой мировой войны не является исключением. Эта глобальная драма XX столетия сегодня предстает не только в виде констатации итогов сражений или собрания биографий видных государственных и военных деятелей. Свое место в историографии Великой войны заняли исследования повседневности фронтовой жизни нижних чинов и офицеров, оказавшихся на передовой нонкомбатантов, тыловых обывателей.


В основе таких работ часто лежат эго-документальные материалы. Значительный массив такого наследия оставлен дворянами, в чьей среде существовала почтенная традиция вести подробные дневниковые записи важных этапов своей жизни, отражать в мемуарах события, участниками которых они являлись.

В основе данного исследования лежат дневниковые записи, письма, воспоминания членов фамилии Буторовых (рис. 1)1 . Сама семья весьма примечательна: Софья Николаевна Буторова была внучкой поэта, героя Отечественной войны 1812 г., партизана Дениса Васильевича Давыдова. Ее муж – Владимир Александрович Буторов, окончив Николаевское кавалерийское училище, 15 лет прослужил в Лейб-Гвардии Уланском полку. «Военный до мозга костей, он обожал свой полк, любил строевую службу, отличался шалой храбростью, набрал, будучи одним из лучших скакунов своего времени, немало первых призов и был гордостью полка»2 .


Рис. 1. Семейство Буторовых (слева направо): Ольга Владимировна, Софья Николаевна, Владимир Александрович, Юлия Владимировна, Николай Владимирович

Дети Буторовых свое детство провели в Вязовке – родовом имении в Сызранском уезде. Они получили достойное образование: старший сын Николай в 1906 г. окончил Александровский лицей, Юлия в 1903 г. – Петербургский Екатерининский институт благородных девиц3 . Младшая Ольга, ввиду частых болезней, находилась на домашнем образовании4.

После окончания лицея Николай Владимирович стремился найти место в гражданской службе «для общей пользы»5 , так как его мать была категорически против военной карьеры. В своих воспоминаниях он пишет, как разочаровался в канцелярской работе в Государственном Совете и скучных обязанностях чиновника особых поручений при Симбирском губернаторе Дубасове. Зато опыт службы в земском отделе МВД ему показался чрезвычайно интересным. В 1908 г. Николай уехал на окраину империи советником Тургайского областного правления. Но уже через год он вернулся в столицу и устроился в I департамент Сената, где выбрал себе дела, «касающиеся Симбирской, Саратовской и других поволжских губерний», ввиду того, что он был выбран одновременно Сызранским уездным и Симбирским губернским земским гласным6.

Осенью 1912 г. Николай принял предложение занять должность помощника сенатора I департамента кн. Николая Дмитриевича Голицына, назначенного главноуполномоченным Красного Креста для координации деятельности по борьбе с голодом на Юго-Востоке России. За работу по организации питательных пунктов в приуральских губерниях Буторов был пожалован званием камер-юнкера Высочайшего Двора (рис. 2)7.

Рис. 2. Н.В. Буторов – камерюнкер Высочайшего Двора

О том, как складывалась жизнь Юлии и Ольги в предвоенные годы, известно мало. Лето они проводили в имении, зимой часто бывали в Петербурге. В семье Буторовых существовала традиция: принимать участие в помощи русской армии. Так, после начала Русско-японской войны 1904–1905 гг. Юлия с матерью работали в Петербурге на складе Императрицы Александры Федоровны в Зимнем дворце, где шили солдатские рубашки8.

Некоторое представление о Ю. Буторовой можно получить из ее дневниковых записей: она была эрудирована, начитана, владела немецким и французским языками, знала наизусть большое количество стихов, увлекалась творчеством Льва Николаевича Толстого, часто спорила на вопросы философского свойства.

Сразу после начала Великой войны дети семьи Буторовых заняли свое место в рядах защитников Родины. Николай получил назначение в 1-й передовой отряд Красного Креста (в Восточной Пруссии), который вскоре возглавил. В начале 1916 г. Н. Буторов был зачислен вольноопределяющимся в Уланский Ее Величества Лейб-Гвардии полк9 , где в сентябре был произведен в прапорщики10.

Юлия Владимировна окончила в Петербурге краткосрочные курсы сестер милосердия и в сентябре 1914 г. начала службу во 2-м передовом санитарном поезде Красного Креста (в Галиции)11. В марте 1916 г. она была переведена старшей сестрой в один из летучих отрядов сначала 11-й, а потом 7-й армий. В тылу осталась только их замужняя младшая сестра Ольга, ожидавшая рождения ребенка.

Опыт Николая и Юлии Буторовых интересен в силу нескольких причин. С одной стороны, они дети одних родителей, получили одинаковое воспитание, оба служили во время войны медиками по линии Красного Креста, а их записи дополняют друг друга, позволяя составить более полную картину дворянского восприятия войны. С другой стороны, мемуары Николая и дневники Юлии дают возможность выделить некоторые гендерные особенности восприятия Великой войны.

Дожив почти до тридцати лет, Юлия все еще не нашла свою вторую половину. Причину этого она видела в особенностях своего мировоззрения12. Во многом из-за невозможности устроить свое личное счастье, девушка и ушла на фронт. Она писала: «Я думала найти этот покой душевный здесь, на войне, и действительно отчасти я этого достигла. Тяжелая работа, постоянные страдания других мне не дают возможность думать о себе, зато в минуты отдыха <…> чувство одиночества так едко и глубоко западает в душу, что хочется молиться, просить, плакать, кричать»13.

Николая же привело на фронт чувство долга. Еще до начала событий он был включен в списки предполагавшихся на случай войны уполномоченных Передовых отрядов Красного Креста для оказания помощи раненым14. Николай Владимирович испытал сильное воодушевление, получив, наконец, возможность послужить «для общей пользы». Выезжая в начале августа 1914 г. в распоряжение штаба 1-й армии генерала Ренненкампфа, Буторов писал: «Мысль, что мы еще сможем застать военные действия, радовала и волновала нас»15. «Вступив в пределы Восточной Пруссии, неопытные, наивные, мы еще ничего не успели видеть и, конечно, ничего не испытали, а уже были полны впечатлений. <…> С какой гордостью вступили мы в пределы Восточной Пруссии! С каким чувством собственного достоинства старались сидеть на лошадях, проходя по обгорелым улицам Эдткунена! Как радовались, глядя на поврежденные артиллерией дома и на местных жителей, поспешно снимавших шляпы!»16

Однако скоро у Буторова появились совсем иные впечатления. Вот как он описывает привал своего отряда в усадьбе у г. Гумбинена: «Письма, фотографии, белье, игрушки, одежда, посуда, разная домашняя утварь были разбросаны по всем комнатам, придавая им отталкивающий вид. Подойдя в гостиной к разбитому, стоявшему на трех ножках фортепиано, кругом которого валялись ноты и груда бумаг, я случайно поднял открытку. На ней, в уютной обстановке этой же комнаты, на этом же фортепиано славная толстенькая девочка лет шести, надув губки, видимо, пробовала разбирать ноты <…> Контраст того, что было, и того, что мы нашли, был так разителен, что произвел на меня глубокое впечатление. Мой помощник и друг граф Александр Соллогуб <…> сказав на это: “Бабство”, – охарактеризовал мое настроение»17.

Схожие записи встречаются и в дневнике его сестры. Так, 2 ноября 1914 г. Юлия, осматривая замок, занятый штабом командующего 11-й армией Андрея Николаевича Селиванова, отмечает страшное разорение и вспоминает имение в Вязовке: «Как было бы ужасно, если в него ворвались бы люди и устроили такой привал. Выломали бы деревья, уничтожили все мелочи, которые для них ничего не значат, а для живущих вызывают рой воспоминаний, составляют кусочки жизни»18.

Во время отступления отрицательные эмоции накопились. В конце 1914 г. Буторова постоянно жаловалась на большое количество больных, их плохое состояние и содержание, низкую организацию медицинской помощи19.

В случае Николая Владимировича к тяготам службы добавлялась опасная близость передовой линии. Например, он описывал панику при бегстве отряда из Восточной Пруссии: «Лошади бесились. Санитары и солдаты кричали. Раненые взвывали о помощи. <…> Выехав из района проволочных заграждений, мы подъехали к речонке. За нею Россия. <…> “Уф! Спасены!” – вот чувство первых шагов, сделанных по родной земле. Почему спасены, этого сказать никто бы не мог, но все облегченно вздохнули»20.

Интересны замечания Буторова о новой для него деятельности по обеспечению медицинской помощи. Если работа санитарных поездов была более менее организованной, то «никакого общего руководства работой [летучих передовых] отрядов у Главного Управления Красного Креста не имелось, и потому работа каждого отряда складывалась по умозаключениям их начальников. Некоторые отряды становились на линии штабов дивизий или даже корпусов, разворачивались в небольшие госпитали, принимали и подолгу ухаживали за ранеными; другие становились на линии штабов полков, а иногда и ближе к передовой линии, и только накладывали первые перевязки и эвакуировали раненых в тыл, так как было бессмысленно задерживать их в районе артиллерийского, а тем более ружейного огня. <…> Мы работали по второму способу. К этому меня склонили постоянные утверждения офицеров, что близость к боевой линии отряда поддерживает дух солдат и их легче поднимать в атаку»21. В таких условиях спасение раненых часто становилось результатом самоуправства командиров «летучек» («Не дождавшись вызова, мы наконец на свой риск выехали по направлению выстрелов»22, «если мы туда не поедем, никто туда не поедет и раненые будут брошены на произвол судьбы»23). Бывали случаи оставления отрядов: «<…> санитар отряда доложил, что ночью штаб дивизии снялся и ушел <…> “Ты что-то путаешь, – возразил я. – Не может быть, чтобы штаб дивизии, так здорово живешь, нас бросил на произвол судьбы”24.

Одним из главных шоков для далеких от кадровой службы дворян стало соприкосновение с обилием смертей. Юлия Владимировна навсегда запомнила первый тяжелый случай, с которым столкнулась в санитарном поезде, – умирающим прапорщиком Витей Гербелем25. Страдания молодого человека произвели на нее такое сильное впечатление, что она вспоминала о нем на протяжении всей войны. Со временем у нее притупилось восприятие мучений и смерти солдат. Уже через восемь месяцев она заметила: «Я так привыкла теперь читать отходную молитву и скрещивать руки, закрывать глаза. Раньше делала это с трудом, теперь также просто и без душевного волнения, как и всякую работу»26.

Николай Владимирович, в силу своей гендерной принадлежности, сразу стал воспринимать смерть солдат более спокойно. В первые месяцы войны он описывал случай массового захоронения: «Здесь уже не было покойников и совершалось не таинство погребения – здесь были только трупы, и эти никому ненужные, безобразно-корявые, мешающие трупы нужно было поскорее убрать, соблюдая кое-какое приличие. <…> Но это была нормальная, неизбежная, естественная подробность войны, над которой не стоило и было даже вредно задумываться»27.

В своем отношении к раненым и брат, и сестра были единодушны – им необходимо оказывать всестороннюю помощь. Любые препоны в этом деле приводили Буторовых в состояние сильного душевного волнения. Не имея возможности забрать всех раненых (в том числе - немцев) из-за спешного отступления, Николай пишет: «Некоторые, соображая в чем дело, стали со слезами в голосе умолять не бросать их. Они, геройски жертвовавшие своими жизнями, полуразвалины, просили это как милости, как подаяния... Я чувствовал подступавшие слезы и не знал что делать. <…> С тяжелым сердцем, не оборачиваясь, я отдал приказ заканчивать погрузку и возвращаться на фольверк»28. В свою очередь, Юлия с негодованием отмечала случаи халатности и безразличия к раненым со стороны докторов: «Позвали доктора, кот[отый] уже лег – это было часа в 2 ночи, – но он не захотел выйти. А доктор на станции не хотел принимать. Такие живодеры!»29 «Делаешь все что можешь, из кожи лезешь вон, а с этой небрежностью докторов все же люди погибают и наши усилия тщетны»30. Интересно, что младший медицинский персонал старался по возможности исправить ситуацию, предпринимая для этого самые неожиданные шаги, даже нарушая закон. Юлия неоднократно писала о фактах мародерства со стороны сестер милосердия, когда «добыча» направлялась на поддержание больных. «В 8 часов городок, там удалось накормить половину людей. Для других украли 3 мешка сухарей. Ели сами и давали в большом количестве солдатам»31, «Проходили через вокзал последним поездом и грабили вокзал. Взяли себе в поезд стулья, кресла в вагоны для офицеров»32.

Видимо, в силу гендерных особенностей, Юлия Владимировна четко делила своих подопечных на раненых солдат и «Il sont blesses per I’amour»33. Первым она читала стихи, поила и кормила их, выполняла медицинские процедуры, старалась поддержать воинов34. Такое отношение распространялось не только на русских раненых, но и на пленных35. Со вторыми – венерическими больными – Юлии приходилось «себя перебарывать, чтобы к ним подходить так же, как и к другим, не делая разницы». Она писала: «Чувство гадливости и отвращения ужасно трудно в себе побороть. Вшей давлю уже без возмущения, у паралитиков мою всю нижнюю часть туловища после каждого раза, что они вымажутся, а дотронуться до этих ну прямо не могу»36.

Буторовы неоднократно делятся своими наблюдениями отношения к солдатам на войне, как к малоценному ресурсу. «В армии берегли любое имущество. Береглись снаряды, патроны, винтовки, орудия, аэропланы, сапоги, обмундирование, кухни, двуколки, но живую силу, которой было много, расходовали широко»37. Но если мужчина только констатировал такие случаи, то девушка в своих записях жалела солдат, осуждала грубость и жестокость по отношению к ним офицеров, восхищалась их мужеством38.

Более сложное отношение у Буторовых было к офицерам. Старый кадровый состав пользовался у них безусловным уважением. Николай с удовольствием перечисляет своих сослуживцев по Уланскому полку39. В то же время он отмечал изменение командного корпуса к концу войны: «…а между тем крепкое кадровое офицерство, которое так же не берегли, как и солдат, процентно понесло исключительно крупные потери и все сильнее разжижалось разношерстным офицерством ускоренных выпусков, легко поддававшимся переменчивым настроениям тыла»40.

Юлия Владимировна, «летучка» которой была приписана к пехотному полку, в своих записях характеризовала новоиспеченных командиров более категорично: «Весь сброд этих офицеров такой низкий по уровню развития, воспитания. Это люди в большинстве случаев прапорщики, не окончившие даже гимназии или реального училища.<…> Неудивительно, что они так грубы и такие хамы»41. Не добавило Юлии симпатий к обновленному офицерскому составу их отношение к женщинам на прифронтовых территориях42.

Интересен вопрос самоидентификации Юлии и Николая. Потомок фамилии, имеющей непосредственное отношение к Уланскому полку (в нем служили более дюжины представителей семьи Буторовых)43, Николай Владимирович прочно ассоциировал себя с этим подразделением. Неудивительно, что, устыдившись «быть на одной доске» с теми, кто старались использовать работу в Красном Кресте для освобождения от службы в рядах армии, он подал прошение о переводе вольноопределяющимся именно сюда. Примечательно, что на тот момент Николай пользовался отсрочкой от призыва и как служащий Красного Креста, и как единственный сын44.

Получив назначение и сменив полковничьи, с камер-юнкерскими двуглавыми орлами, погоны на солдатские (рис. 3), он приложил все силы, чтобы не оказаться привилегированным солдатом, мешающим и стесняющим всех. «Конечно, первые дни чувствовалась натянутость и, конечно, многое было мне непривычно. Особенно неприятны были первые совместные принятия пищи. Принесли порции супа в большой миске и раздали деревянные ложки. Все стали зачерпывать и хлебать суп из миски, и я в том числе. Затем принесли на ладони (довольно-таки грязной) порции мяса, и конечно, пришлось съесть свою порцию. Впрочем, это продолжалось недолго. Меня взял под свое покровительство симпатичный хохол, старший унтер-офицер, помощник взводного, и, откуда-то достав глубокую тарелку, ложку и нож с вилкой, настоял совместно с моими однохалупниками, чтобы я ими пользовался. Все мои сожители оказались славными, простыми, веселыми малыми. Они, видимо, оценили мои старания ни в чем не отличаться от них, и сравнительно скоро мы оказались в самых дружеских отношениях, к которым с их стороны примешивалась чуть заметная, вполне приемлемая, почтительность. Соприкосновений с офицерской средой, кроме служебных, почти не было. Это меня очень радовало, и чем дальше, тем сильнее чувствовал себя на своем месте»45.


Рис. 4. Сестры милосердия 2-го передового санитарного поезда Красного Креста. Ю.В. Буторова – третья слева. На обороте фотографии надпись: «8 марта 1915 г. Рудники. Комната и стол на кот. сложили оружие парламентеры Перемышля»


Юлия Владимировна ассоциировала себя со своим отрядом (рис. 4). За три года войны (почти в том же составе сестры работали и в санитарном поезде, и на передовой) внутри него сложились близкие, почти семейные отношения. Девушки ухаживали друг за другом в периоды болезней46, активно вмешивались в личную жизнь подруг, старались защитить от несправедливости47 и фронтовых опасностей48. Круг «своих» мог расширяться. Например, в него включили доктора К.И. Швиковского, распространив на него негласные правила49. Были и те, кого в «свои» не приняли категорически. Так, врач Добровольский после инцидента с одной из сестер был обвинен во всех грехах, включая кражу казенных денег, и, общими усилиями, «изгнан» из отряда50.

Понятие «свои» Юлия распространяла и на весь Царицынский полк. Ее первое впечатление о штабе пехотинцев было категоричным: «…очень потрепанные, с сомнительно чистыми руками, и хамье, видимо, страшное»51, даже офицеры соседней батареи в отличие от них «лучше одеты, лучше себя держат, нет той хамоватости»52. Однако, проведя с царицынцами несколько дней наступления, девушка стала стойко ассоциировать себя именно с этим полком, хотя отряд был приписан ко всей 37-й дивизии53. Влившись в полк, сестра милосердия включилась в своего рода антагонизм с другими войсковыми формированиями, причем как с организациями Красного Креста в других полках54, так и с военными55.

Для обоих Буторовых важным вопросом являлась демонстрация личной храбрости. Оказавшись на передовой и впервые попав под обстрел, Юлия Владимировна отмечала: «Страха не почувствовала, а как чистила стол, так и продолжала»56. Позже ее также больше заботила не безопасность, а то, как она себя держит. Так, об артобстреле 21 апреля 1916 г. Юлия Владимировна писала: «Скажу, что чувство было очень неприятное, хотя владели мы собой, я и Надя, отлично, продолжали о чем-то болтать с офицером и, не прибавив шагу, шли по дороге домой»57. Для девушек очень важно было признание их бесстрашия. Буторова подробно зафиксировала в дневнике слова Сумбатова58 («Вы какие-то бесстрашные»59), рассказ в штабе полка доктора Бурцева («Сестры держали себя во время обстрела лучше, чем врачи. Храбрые, ни на минуту не растерялись, подбадривали, шутили с ранеными»60) и др. Проявления мужественности были отмечены наградами: Ю. Буторова в Первую мировую была награждена Георгиевскими медалями четырех степеней61.

Николай относился к риску более трезво: для него важным был не сам факт бесстрашия, а соблюдение вопросов чести. Так, свои рискованные поступки он обосновывал тем, что «не хотел, чтобы санитары утверждали, что, не стесняясь рисковать ими, я берегу себя»62. Вторым фактором, вынуждавшим его быть храбрым, являлось нежелание рисковать подчиненными. Например, при заключении «перемирия» с немцами для уборки тел с нейтральной полосы, он настаивал, что должен первым подняться из окопа с флагом Красного Креста, рискуя попасть под пулеметный огонь, потому что сознавал «всю ответственность, что взял на себя, согласившись на такую авантюру»63.

В свою очередь, Буторовы ожидали проявления должной храбрости и от своих коллег. Девушка трусость осуждала однозначно. Описывая панику во время отступления 1915 г., она негодует: «Отряд <…>, состоящий из нижегородских сестер, бежал по шпалам от Тарнова. И сестер, и докторов ловили и водворяли на место уполномоченные, так они перепугались»64, «Красный Крест отличается. Дерет, кто может, трусы все. Склад Императрицы с Гучковым во главе драл сегодня и еще, мерзавец, устраивал панику среди местных беженцев, которых везет с собой»65, «Утром туда [в Сарны или Дубно] по широкой колее пропустили санитарный именной поезд Ольги Александровны. Говорят, сестры от страха плакали, т. к. боятся ехать ближе к позициям»66. Николай же проявлял в этом отношении большую сдержанность67.

Знакомство с дневником Юлии Буторовой дает возможность представить, как на передовой относились к присутствовавшим тут женщинам. Она пишет о попытках офицеров навязать внимание, принимавших как грубые, так и завуалированные формы68. Другой стороной отношения к женщинам в армии было стремление к опеке. В Галиции о сестрах милосердия заботился командующий 11-й армией Селиванов (рис. 5)69. Во время Брусиловского прорыва командир Царицынского полка князь Сумбатов устраивал для них обеды и ужины, сопровождавшиеся выступлением хора и оркестра70, присылал в отряд артистов71, делал подарки к праздникам и именинам72, стремился выбрать для дневки «летучки» наиболее безопасное место73. По примеру командира опекать женщин принялись прочие офицеры и даже солдаты74. Сохранивших нравственность и достоинство женщин стали воспринимать как средство, позволявшее мужчинам на фронте оставаться человечными. По словам того же князя Сумбатова, сестры милосердия давали возможность «отвести душу»75.

Поэтому отнюдь не удивительны попытки сестер милосердия бороться с мужчинами за равноправие. Например, временами они старались отделаться от опеки. Так, при очередной попытке увезти женщин в безопасное место, они приложили максимум усилий, чтобы убедить офицеров в собственной безопасности. Происходило это на фоне артиллерийского обстрела и налета неприятельского аэроплана. «Кажется, они уехали под сомнением», писала Буторова, но все-таки в этот раз свою самостоятельность они отстояли76. Девушки также стремились «быть как все» при марш-бросках. Устыдившись того, что солдаты « <…> идут пехом третьи сутки, устали страшно, отсталых масса, а мы едем, обгоняя их, удобно сидя в своем драндулете»77, следующий переход они совершили пешком78.

Отдельного рассмотрения заслуживает отношение Буторовых к войне. Впервые оказавшись в экстремальной ситуации, Юлия отмечала все негативные проявления фронтовой жизни: зверства противника79, обилие смертей80, голод и разруху81, мародерство82. Она искренне не понимала, как можно убивать своих братьев во Христе83. «Что ни говори, а война – сплошной ужас, убийство, грабежи. Все это оправдано и нельзя ни слова говорить против, не думать, что Европа, танцевавшая танго весь прошлый год, теперь залита кровью!»84 В момент отчаяния Буторова написала: «Нет, 1000 раз лучше уступить кусок земли, чем такая бойня!»85

Однако со временем ситуация изменилась. Великая война сломала своих участников. В 1918 г. Николай Буторов отметил: «Думается, многие из переживших войну, привыкнув к постоянным переменам, неожиданностям, сильным встряскам, богато заполнявшим и разнообразившим существование, вряд ли смогли б удовлетвориться <…> спокойной, размеренной жизнью мирного времени. Она была для них уже слишком пресна. <…> Она была желанна как отдых, но, испробовав ее, они как горькие пьяницы потянулись бы вновь к жизни красочной, к жизни нервами»86. Юлия, подтверждая его догадки, отметила в своем дневнике, что ей нравится «эта кочевая жизнь»87. Летом 1916 г. воззрения девушки продвинулись еще дальше: «<…> мы пришли все к заключению, что война скоро кончится и, как это ни ужасно, нас всех огорчило, привело в ужас и отчаянье. Это чувство непонятное, идущее вразрез со всеми мыслями и желаниями Родины, тысяч людей, борющихся и ждущих с радостью этого конца. А мы, мы не можем на этот порыв откликнуться, не находим того же в своих сердцах. Конец войны – это конец нашей самостоятельности, конец работе, конец целой жизни. Впереди пустота, полная, непроглядная и почти для всех, без исключения. Как и чем наполнить жизнь? После этой кипучей работы все будет мелко и ничтожно, все будет не удовлетворять»88.

В 1916 г. Юлия Владимировна не могла знать о грядущих революциях и своей эмиграции, сначала в Швецию, потом – в Германию и Францию. В 1923 г. она обрела свою семью, выйдя замуж за Алексея Алексеевича Татищева и родив дочь Марьюшку. Умерла Ю. Буторова в Париже в 1946 г. и была похоронена на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа89.

А Николай до последнего оставался на передовой, стараясь с другими офицерами по мере сил сохранять боеспособность своего полка90. Когда он принял решение примкнуть к Добровольческой армии, выяснилось, что он опоздал, ибо стало сложно пересечь украинскую границу. 1918 г. Буторов жил по фальшивым документам в Петрограде. Там он венчался с Надеждой Францевной Кох, сестрой милосердия и близкой подругой Юлии91. Потом семья эмигрировала в Швецию, где Буторов работал при дореволюционном консульстве, помогая отправке офицеров в Северную армию. Позже он сам воевал в Мурманске92. После провала белого движения снова эмигрировал – в Англию, Германию, Бельгию, Францию. В браке с Надеждой Францевной были рождены двое детей – Владимир и Мария. В Париже он, будучи уже разведенным, обвенчался со своей юношеской любовью Ксенией Ананьевной Струковой. В этом браке также родились двое детей – Николай и Ксения. Умер Николай Буторов в 1970 г., а похоронили его на одном кладбище с сестрой Юлией и матерью93.


1 Сызранский филиал Центрального государственного архива Самарской области (СФ ЦГАСО). Ф. 63. Оп. 1. Д. 1–5; Буторова С.Н. (урожд. Давыдова). Мои воспоминания 1862–1917 гг. – [Париж], 1999. [59] с.; Буторов Н. Прожитое: 1905–1920. М.: Викмо-М, 2009. 143 с.: 8 л. ил., ил.
2 Буторов Н. Указ. соч. С. 23.
3 Буторова С.Н. Указ. соч. С. 35.
4 Там же. С. 36.
5 Девиз Александровского Лицея.
6 Буторов Н. Указ. соч. С. 12–24.
7 Там же. С. 29–32.
8 Буторова С.Н. Указ. соч. С. 42.
9 Узбекова С. Николай Буторов и его «окаянные дни»: [судьба правнука Д. Давыдова – Н.В. Буторова] // Мономах. 2014. 2. С. 17–19.
10 Буторов Н. Указ. соч. С. 66; Буторова С.Н. Указ. соч. С. 53.
11 Буторова С.Н. Указ. соч. С. 52–53.
12 СФ ЦГАСО. Ф. 63. Оп. 1. Д. 2. Л. 23–23 об.
13 Там же. Л. 24.
14 Буторов Н. Указ. соч. С. 40.
15 Там же. С. 41.
16 Там же.
17 Там же. С. 42.
18 СФ ЦГАСО. Ф. 63. Оп. 1. Д. 2. Л. 19.
19 Кулянина У.И. Сестры милосердия на фронтах Первой Мировой (по материалам дневников и писем Ю.В. Буторовой // Эго-документальное наследие российской провинции XVIII–XXI вв.: проблемы выявления, хранения, изучения, публикации сб. науч. статей / отв. ред. Т.И. Любина. Тверь: СФК-офис, 2014. С. 30–31.
20 Буторов Н. Указ. соч. С. 51.
21 Там же. С. 54.
22 Там же. С. 43.
23 Там же. С. 59.
24 Там же. С. 44.
25 СФ ЦГАСО. Ф. 63. Оп. 1. Д. 2. Л. 3 об.–4.
26 Там же. Д. 3. Л. 13 об.
27 Буторов Н. Указ. соч. С. 53.
28 Там же. С. 47.
29 СФ ЦГАСО. Ф. 63. Оп. 1. Д. 2. Л. 52–52 об.
30 Там же. Л. 79 об.
31 Там же. Д. 3. Л. 21 об.
32 Там же. Л. 25 об.– 26.
33 Раненные любовью (фр.).
34 СФ ЦГАСО. Ф. 63. Оп. 1. Д. 2. Л. 3 об.–4 об., 57, 69 об.–71.
35 Там же. Л. 53–53 об.; Д. 5. Л. 97.
36 Там же. Д. 2. Л. 21–21 об.
37 Буторов Н. Указ. соч. С. 62.
38 СФ ЦГАСО. Ф. 63. Оп. 1. Д. 5. Л. 81 об., 88 об.–90.
39 Буторов Н. Указ. соч. С. 64, 66.
40 Там же. С. 73.
41 СФ ЦГАСО. Ф. 63. Оп. 1. Д. 5. Л. 90.
42 Там же. Л. 83.
43 Буторов Н. Указ. соч. С. 64, 140.
44 Там же. С. 64.
45 Там же. С. 65–66.
46 СФ ЦГАСО. Ф. 63. Оп. 1. Д. 3. Л. 2–3.
47 Там же. Д. 5. Л. 37 об., 40 об–41 об.
48 Там же. Л. 46, 86–86 об.
49 Там же. Л. 42–43.
50 Там же. Д. 3. Л. 37 об., 41; Д. 5. Л. 46.
51 Там же. Д. 3. Л. 57.
52 Там же. Л. 60–60 об.
53 Там же. Д. 5. Л. 2–2 об., 9.
54 Там же. Д. 3. Л. 87.
55 Там же. Д. 5. Л. 82–82 об.
56 Там же. Д. 3. Л. 46–46 об.
57 Там же. Л. 52 об.–53.
58 Кн. Георгий Николаевич Сумбатов – командир 146-го Царицынского пехотного полка.
59 СФ ЦГАСО. Ф. 63. Оп. 1. Д. 5. Л. 48.
60 Там же. Д. 5. Л. 98.
61 Там же. Д. 3. Л. 80.
62 Буторов Н. Указ. соч. С. 55.
63 Там же. С. 56.
64 СФ ЦГАСО. Ф. 63. Оп. 1. Д. 2. Л. 56.
65 Там же. Д. 3. Л. 14 об.
66 Там же. Л. 28.
67 Буторов Н. Указ. соч. С. 45.
68 Кулянина У.И. Сестры милосердия на фронтах Первой мировой: по материалам дневников и писем Ю.В. Буторовой // Великая война. Последние годы империи. Материалы XX Царскосельской научной конференции. СПб., 2014. С. 321–322.
69 СФ ЦГАСО. Ф. 63. Оп. 1. Д. 2. Л. 93, 97.
70 Там же. Д. 3. Л. 55 об–58.
71 Там же. Д. 5. Л. 34 об.
72 Там же. Л. 53 об.
73 Там же. Л. 48, 72, 78 об.
74 Там же. Л. 50 об., 73 об–74 об.
75 Там же. Л. 66 об.
76 Там же. Д. 3. Л. 54 об.–55.
77 Там же. Д. 5. Л. 79.
78 Там же. Л. 87 об.
79 Там же. Д. 3. Л. 15, 16 об.
80 Там же. Д. 2. Л. 5.
81 Там же. Л. 9 об., 19–19 об., 27 об.
82 Там же. Л. 14–14 об., 28 об., 55.
83 Там же. Л. 5, 17 об.–18.
84 Там же. Л. 9 об.
85 Там же. Д. 3. Л. 22 об.–23 об.
86 Буторов Н. Указ. соч. С. 92.
87 СФ ЦГАСО. Ф. 63. Оп. 1. Д. 2. Л. 21, 50 об.–51.
88 Там же. Д. 5. Л. 20 об.–21.
89 Татищев А.А. Земли и люди: в гуще переселенческого движения (1906–1921). М.: Русский путь, 2001. С. 362.
90 Буторов Н. Указ. соч. С. 77.
91 Там же. С. 116.
92 Там же. С. 127–134.
93 «Россия. Век ХХ» «Паскалис – фамилия пасхальная…». Редактор радио «Голос Православия» Ксения Паскалис о судьбе своей семьи – семьи русских эмигрантов во Франции // Сайт радио Санкт-Петербургской митрополии «Град Петров» (Электронный ресурс). URL: http://www.grad-petrov.ru/archive. phtml?subj=19&mess=150 (Дата обращения – 10.02.2015).



Комментарии

Написать