en / de

А.А. Смирнов (Москва) ЗАЩИТНАЯ УНИФОРМА РУССКОЙ АРМИИ В ПЕРВУЮ МИРОВУЮ ВОЙНУ: МОРАЛЬНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ АСПЕКТ


Управление культуры Минобороны России Российская академия ракетных и артиллерийских наук Военно-исторический музей артиллерии, инженерных войск и войск связи Война и оружие Новые исследования и материалы Труды Шестой Международной научно-практической конференции13–15 мая 2015 года

Часть IV
Санкт-Петербург
ВИМАИВиВС 2015
©ВИМАИВиВС, 2015
©Коллектив авторов, 2015


Защитная униформа, в которой вышли на Первую мировую войну армии почти всех великих европейских держав, была введена под воздействием опыта англо-бурской и русско-японской войн. Неудивительно, что наиболее радикально этот опыт учли в Англии и России – чьи войска как раз и пострадали в названных войнах от отсутствия защитной униформы.

В России он был воспринят настолько эмоционально, что с началом в 1914-м новой войны опасения быть замеченным и расстрелянным с дальних дистанций у некоторой части офицерства дошли до прямо-таки «маскировочного психоза». Так, командир 3-го батальона 13-го лейб-гренадерского Эриванского полка подполковник К.И. Рутковский по дороге на фронт «зашил свою шашку» кавказского образца, с богато украшенными серебром ножнами, «в защитный чехол», «а снаряжение, т. е. все ремни, футляр бинокля, свисток и портупею выкрасил в защитный цвет. Мало того, он приказал всем офицерам последовать его примеру» (на это, впрочем, пошли лишь двое, а прочие заявили, что изменить Высочайше утвержденный цвет снаряжения не имеют права)1. Командир 1-й батареи 32-й артиллерийской бригады подполковник П.Н. Шамшев, не дожидаясь последовавшего лишь 31 октября (13 ноября) 1914 г. приказа военного министра о введении защитных офицерских погон, уже при мобилизации «обернул» погоны своей солдатской шинели «защитной тряпкой», «начертал на ней чернильным карандашом две полоски» (штаб-офицерские просветы) «и добавил к этому еще три кляксы в соответствии с тремя звездочками подполковника»2. И это артиллерист, готовившийся стрелять с закрытых, недосягаемых для ружейного огня противника позиций! Каким-то клапаном из «серой» ткани закрыл свои шинельные погоны и прапорщик 171-го пехотного Кобринского полка В.В. Завадский. Упоминаемый им «серый погон», «под которым», когда его сорвал пленивший Завадского немец, «блеснул золотой»3, невозможно отождествить с защитным офицерским погоном. Ведь этот последний был введен всего за два дня до пленения Завадского (которое произошло 2 (15) ноября 1914 г.), и на фронт такие погоны попасть еще не могли. Да и зачем пришивать (или пристегивать) защитный погон поверх галунного, а не вместо него?

Примеру Завадского и Шамшева последовали, по-видимому, и те увиденные в октябре 1914 г. под Ивангородом генерал-лейтенантом В.В. Артемьевым офицеры 75-й пехотной дивизии, на офицерский статус которых указывали лишь офицерские кокарды4. Можно предположить, что нарисованные ими химическим карандашом на защитном или шинельном сукне просветы и звездочки были размыты дождем: у Шамшева так и произошло, а дожди в те дни под Ивангородом шли обильные…

По свидетельству полковника В.В. Чеславского, защитной тканью обернули при выступлении на фронт погоны и некоторые офицеры 10-й кавалерийской дивизии. А проезжая в первые недели войны через находившиеся в глубоком тылу Харьков и Киев, Чеславский видел «многих офицеров, военных чиновников и даже Земгоров и Земсоюзов [здесь мемуарист ошибся: Всероссийский земский союз, Всероссийский союз городов, созданная на их основе структура, известная как Земгор, и служащие всех этих организаций, одетые в военизированную форму, появились позже. – А.С.], кои не только погоны, но и кокарды закрыли защитным сукном»5. Здесь «маскировочный психоз» зашел совсем далеко: защитные кокарды в русской армии официально так никогда введены и не были…

Конечно, все это были крайние случаи. Тем не менее, по аналогии с «проектом напуганных» (проектом линейных кораблей типа «Севастополь», навеянным поверхностным, эмоциональным восприятием опыта Цусимы) защитную (и, шире, походную) униформу русской армии образца августа 1914 г. можно назвать «униформой напуганных». Приказом по Военному ведомству № 535 от 21 августа (4 сентября) 1914 г. ее предписывалось лишить практически всех цветных (то есть не защитного цвета) деталей – не только цветных погон (что предусматривалось и ранее), но и цветных выпушек (кантов), а также цветных клапанов (петлиц) на воротнике шинели. Цветными на походной униформе теперь должны были быть лишь шифровка и нашивки на погонах нижних чинов, просветы и канты офицерских погон (после введения 31 октября (13 ноября) для офицеров погон защитного цвета – просветы) да лампасы у казаков. Серо-синий цвет походных шаровар кавалерии и конной артиллерии – принятый еще в XIX в. из-за устойчивости к воздействию конского пота – фактически тоже являлся защитным (защитная униформа австро-венгерской и французской армий была схожих оттенков).

Исключение сделали лишь для пеших артиллеристов, лейб-гвардии Гусарского, 5-го гусарского Александрийского и 11-го гусарского Изюмского полков, которым оставили соответственно темно-зеленые (у нижних чинов черные) шаровары, темно-синие, черные и темно-синие чакчиры.

Радикальная обесцвеченность русской походной униформы 1914 г. дополнялась еще более радикальной унификацией: покрой русского защитного обмундирования (в отличие, например, от германского и австро-венгерского) изначально был одинаков для всех родов войск. В итоге выступившие в 1914 г. на фронт русские войска выглядели как «серый […] однообразный поток»6. Кстати, цвет русской защитной униформы 1914–1917 гг. однозначно определить невозможно: для нее использовались ткани разных оттенков. Так, летом 1914 г. униформа чинов 10-й кавалерийской дивизии и III Сибирского армейского корпуса русским офицерам казалась «серо-желтой»,

«песочно-серой», а австрийским кавалеристам – участникам боя с 10-й кавалерийской под Ярославице – «землисто-коричневой» или

«коричнево-зеленой»; наступавшие же цепи 1-й бригады 8-й пехотной дивизии были на немецкий глаз «зеленоватыми»7. Летом 1915 г. в одной и той же дивизии эскадроны 14-го гусарского Митавского полка выглядели «серыми», а сотни 14-го Донского казачьего – «коричневыми»; гвардия летом 1916 г. носила «зеленоватые» рубахи8.

Конечно, обесцвеченность и унификация удешевляли обмундирование и повышали его защитные свойства. Но одновременно они затрудняли формирование и/или поддержание корпоративной спайки воинской части, которая повышала боевые качества войск. Человек есть «животное общественное», и для него естественна привязанность к корпорации, членом которой ему довелось стать. В историографии уже не раз отмечалось, что одним из важнейших стимулов хорошо драться для солдата и в XIX, и в ХХ в. было стремление не подвести товарищей. Этот стимул мог быть усилен осознанием почетности принадлежности к той части, в которой солдат служит. «Для качества полка», подчеркивал известный военный писатель, участник Кавказской войны, генерал Р.А. Фадеев, «чрезвычайно важно», «чтобы все чины считали свой полк первым в свете, свято хранили его предания, готовы были идти на ножи со всяким чужим за его славу. […] Только при таком развитии часть будет составлять одно боевое целое […] такое целое, в котором ни одиночный человек не выдает товарища, ни рота не выдает роту, ни полк во всем составе не допустит кого-либо превзойти себя»9.

Но формирование этого корпоративного духа возможно «лишь тогда, когда полк имеет личность»; «надобно непременно, чтобы полк имел свой нравственный оттенок, свою оригинальность, свои обычаи»10. И уж хотя бы, добавим, отличия в форме одежды – также укрепляющие чувство принадлежности к корпорации. Еще в XIX в. было подмечено, что «дорожат войска наиболее теми предметами об- мундирования, которые принадлежат не всем, а известной категории полков (еще более одному полку)», что они «более ценят и любят формы оригинальные, нежели истинно красивые, и даже комбинации цветов явно негармоничные считают наиболее удачными, если оне составляют особенность части»11. И действительно, когда летом 1917 г. командир 1-го гусарского Сумского полка, «чтобы поднять дух» разлагаемых революцией гусар, выдал им вместо общекавалерийских серо-синих шаровар краповые чакчиры, этот специфически гусарский атрибут, «мера имела успех. Люди почувствовали себя гусарами, как-то выделились из общей серой солдатской массы»12.

Несомненно, именно поэтому в целом ряде частей в нарушение приказов продолжали носить цветные предметы или детали обмундирования. Ведь все это были части, где корпоративный дух культивировался сильнее, чем в других (этому способствовали как их привилегированный статус или престижность специфики их службы, так и подбор в них офицеров с наиболее сильно развитой профессиональной мотивацией, а в казачьих частях – традиции контингента, которым они комплектовались). Речь идет главным образом о гвардии, кавалерии и казачьих войсках.

Так, нижние чины гвардейской пехоты всю войну продолжали носить вместо защитных погон алые или малиновые (с унтер-офицерскими нашивками из желтой тесьмы или золотого либо серебряного галуна), а также белую, алую, желтую или малиновую (цвета дивизии, а у стрелков – цвета полка) тесьму на обшлагах и алую, желтую, светло-синюю, белую или темно-зеленую (цвета полка) либо малиновую (в стрелковых полках) тесьму вдоль планки рубахи13. Такую же тесьму носили на рубахах и офицеры гвардейской пехоты, а на их кителях и френчах сохранялись цветные канты на обшлагах (цвета дивизии, а у стрелков – полка) и клапанах нагрудных карманов (цвета полка, а у стрелков – малиновые)14. Что до гвардейских конницы и конной артиллерии, то, по крайней мере, в лейб-гвардии Уланском Его Величества и лейб-гвардии Гродненском гусарском полках (тогда уже переименованных в гвардейский Варшавский уланский и гвардейский Гродненский гусарский) и 3-й батарее лейб-гвардии Конной артиллерии солдаты и унтер-офицеры носили соответствен- но алые с темно-синим кантом, малиновые и алые погоны еще и в ноябре 1917 г., а в лейб-гвардии Кирасирском Ее Величества полку, по крайней мере, еще поздней осенью 1914 г. сохраняли присвоенные гвардии белые ремни амуниции15. О сохранении гвардейцами цветных петлиц на шинелях после этого нечего и говорить; лейб- гвардии 3-й стрелковый полк отличали по его малиновым петлицам еще и в июне 1917-го16.

В армейской кавалерии также встречалось ношение нижними чинами цветных погон вместо защитных. Так, в 1-м гусарском Сумском полку при мобилизации им выдали рубахи с алыми погонами; в 13-м гусарском Нарвском желтые погоны еще в ноябре 1914 г. носили, по крайней мере, на шинелях (вместе со светло-синими с желтым кантом петлицами)17. Среди гусарских офицеров было распространено ношение краповых чакчир; это зафиксировали, например, воспоминания командира 10-го гусарского Ингерманландского полка В.В. Чеславского, известный рисунок В.И. Шухаева – на- бросок к портрету ротмистра 4-го гусарского Мариупольского полка А.И. Вольского (1916) – и поэтическая картинка фронтового офицерского быта, набросанная зимой 1915/1916 г. ординарцем командира 1-го гусарского Сумского полка А.А. Виленкиным18:

На ржавых гвоздях в беспорядке висят 

Всюду фуражки, папахи, рубашки, 

Бинокли, палетки, и тускло блестят 

Средь краповых чакчир истертые шашки.

В казачьих войсках художники, фотографы и очевидцы зафиксировали ношение нижними чинами на фронте цветных погон в 1-м Линейном полку Кубанского казачьего войска, одном из батальонов 3-й Кубанской пластунской бригады, 1-м Волгском полку Терского казачьего войска, 1-м и 2-м Сибирских казачьих, 1-м Читинском пол- ку Забайкальского казачьего войска19 и ряде других частей. А в боль- шей части полков Кубанского и Терского войск вообще не носили защитную униформу – слишком резко контрастировавшую с их традиционным обмундированием кавказского образца. На Кавказском фронте это, по-видимому, было общей нормой; так, на фронтовых фотографиях чинов 1-го Кавказского и 1-го Лабинского полков Кубанского войска и одного из батальонов 3-й Кубанской пластунской бригады в защитные рубахи или кителя (а не в цветные черкески и бешметы) одеты лишь единичные офицеры и военные чиновники20. Но и в воевавшем на Юго-Западном фронте 1-м Линейном полку Кубанского войска офицеры, по свидетельству видевшего тогда линейцев Н.В. Шинкаренко, вышли на войну в черкесках, а казаки – с алыми башлыками, повязанными на защитные рубахи21. К лету 1916 г., судя по воспоминаниям П.Н. Краснова, к черкескам серого цвета в этом полку вернулись (сохранив алые башлыки и алые погоны) и казаки, а 1-я Кубанская и 1-я Терская казачьи дивизии изначально, осенью 1914 г., прибыли на Юго-Западный фронт в черкесках и бешметах22.

Явно были и не отказавшиеся от цветных погон части армейской пехоты – опять-таки выделявшиеся своим статусом или престижностью специфики службы. Так, нет сомнения в том, что нижние чины 1-й Зааамурской пограничной пехотной дивизии сохранили на фронте свои зеленые (цвета молодого березового листа), «пограничные» погоны. Иначе невозможно объяснить прозвища «зеленые черти» и «зеленая гвардия», данные заамурцам врагом после летних боев 1916 г. в Галиции23 (сохранение заамурцами фуражки с зеленой тульей куда менее вероятно: она демаскировала гораздо сильнее). По сведениям Н.В. Шинкаренко, в цветных (малиновых) погонах при- были на фронт и нижние чины 1-го Сибирского стрелкового Его Величества полка («полку Его Величества не годилось менять их на защитные»24) – хотя к лету 1916-го, когда Шинкаренко увидел эту часть лично, они уже носили защитные. И поистине не поддаются учету случаи ношения чинами армейской пехоты цветных шинельных клапанов.

Мы не рассматриваем здесь случаи ношения цветного обмундирования в тылу и случаи вынужденного его ношения на фронте – из- за нехватки защитной униформы. Именно по последней причине ряд дружин ополчения в 1914 и начале 1915 г. воевал в темно-зеленых (практически черных) мундирах образцов 1881 и 1907 г. и в фуражках с такой же тульей и околышами различных цветов, а какая-то часть 54-й пехотной дивизии вышла на войну в шинелях с желтыми (да еще и чужими, гренадерскими) погонами25 – достаточного мобилизационного запаса защитных погон во 2-й гренадерской дивизии, из кадра которой развернули с началом войны 54-ю пехотную, создано, видимо, не было.

Нетрудно заметить, что пристрастием к выделяющим их цветным деталям обмундирования отличались на фронте части как раз тех категорий, которые сражались наиболее стойко. Конечно, тот факт, что процент пленных в общем числе потерь был наименьшим как раз у казаков, гвардии, пограничников, стрелков и кавалерии26, нельзя напрямую выводить из стремления этих частей сохранять традиционные детали униформы. Но опосредованная связь тут, безусловно, есть: сохранение отличий в униформе укрепляло корпоративный дух частей, а это, в свою очередь, способствовало поддержанию в них боевого духа.

Крайне интересно сообщение бывшего командира 52-й пехотной дивизии генерал-лейтенанта В.В. Артемьева, известное, к сожалению, лишь в изложении ознакомившегося в 20-е гг. с рукописью воспоминаний Артемьева генерал-майора В.В. Чернавина. Согласно этому изложению, по крайней мере, в начале войны (воспоминания охватывают период с 18 (31) июля 1914 г. по 20 июня (3 июля) 1915 г.) нижние чины 52-й дивизии носили «цветные петлицы и околыши»27. В ношении первых, как уже отмечалось, ничего необычного не было, но упоминание о цветных околышах уникально. Поскольку защитные фуражки цветных околышей не имели, получается, что не только в ряде дружин ополчения, но и в кадровых 205-м пехотном Шемахинском, 206-м пехотном Сальянском, 207-м пехотном Новобаязетском и 208-м пехотном Лорийском полках нижние чины носили на фронте не защитные, а цветные фуражки – с темно-зеленой, практически черной тульей и соответственно алым, светло-синим, белым и темно-зеленым (практически черным) околышем. И носили не из-за нехватки защитных, а по распоряжению командования дивизии или полков: «это резко отличало полки и предохраняло от путаницы и недоразумений» в боевой обстановке28.

Сообщение В.В. Артемьева нуждается в проверке – как в силу своей необычности, так и потому, что читается в чужом изложении. Но оно напоминает об еще одной проблеме, порожденной радикальными обесцвечиванием и унификацией походной униформы русской армии – об усложнении управления подразделениями.

Здесь прежде всего сыграла роль массовая смена в начале войны офицерами присвоенных им защитных кителей и походных мундиров (отличавшихся от кителя лишь сортом ткани) на солдатские рубахи (впоследствии названные гимнастерками), а офицерских пальто на шинели солдатского сукна и покроя. В результате офицеры сливались с общей массой, солдаты чаще теряли их из виду, и управляемость подразделений снижалась. Неразбериху, возникавшую 3 (16) и 8 (21) октября 1914 г. под Ивангородом в частях 75-й пехотной дивизии, тот же В.В. Артемьев объяснял тем, что офицеры,

«одетые в солдатскую форму (только кокарды офицерские), не могли привести людей в порядок (их в толпе люди не замечали и не отмечали)»29. Явно это же имел в виду и генерал-лейтенант Н.А. Клюев, когда писал о пехоте своего XIII армейского корпуса, выдвигавшейся в августе 1914 г. к границе Восточной Пруссии: «Офицеров было мало видно (на пох[оде]), да и то [выделено мной. – А.С.] переодетых в солдатск[ую] одежду»30. Хуже того, солдаты 75-й дивизии говори- ли о таких офицерах: «За нас прячутся»31. Иными словами, переодевание в солдатскую униформу подрывало авторитет офицера – а значит, и дисциплину.

Толчок к переодеванию офицеров в солдатские рубахи и шинели был дан Высочайшим повелением 22 октября (4 ноября) 1912 г. о ношении офицерами в действующей армии и в местностях, объявлен- ных на военном положении, солдатского обмундирования – «дабы не слишком выделяться среди солдат и тем избежать ненужных потерь»32. И, по меньшей мере, в некоторых приграничных кавалерийских частях (срок мобилизации которых исчислялся несколькими часами) к началу войны уже заготовили комплекты рубах на весь офицерский состав – чтобы с объявлением мобилизации тот мог облачиться в «солдатскую одежду». Так, корнет 3-го уланского Смоленского полка П.С. Бассен-Шпиллер сразу же по получении приказа о мобилизации, в ночь на 18 (31) июля 1914 г., принял в цейхгаузе свое «новое походное обмундирование (солдатского образца)»33.

Подобное решение тоже было «решением напуганных». Во-первых, из деталей, отличавших офицера от солдата, даже на близком расстоянии бросались в глаза не покрой обмундирования, а блестящие детали униформы и оружия. Красноречива запись в дневнике подпоручика лейб-гвардии Финляндского полка А.А. Иванова от 20 августа (2 сентября) 1914 г.: «Наших солдат почти не видно. У офицеров блестят кокарды, погоны и шашки»34… Во-вторых, вне зависимости от униформы и снаряжения, офицера в бою выдавало его поведение. Офицеры шли впереди наступающих цепей; офицера (как здраво рассудил, пристегивая в конце мая 1916 г., перед Луцким прорывом, вместо защитных погон золотые, один из офицеров 5-го стрелкового полка) «всегда можно узнать, потому что он не будет ложиться, командуя людьми во весь рост, и будет без винтовки»35.

«Думать, что противник не может издали различить, кто начальник и кто подчиненный – заблуждение, – подытожил генерал-лейтенант Я.М. Ларионов, – так как на открытой местности место и поведение начальника видны издалека; если же местность закрытая, то в солдатской шинели совсем нет никакой надобности. […] По многим сделанным мною наблюдениям я утверждаю, что приказ об обязательном ношении генералами и офицерами солдатской шине- ли принес огромное зло командному составу нашей армии, уронив достоинство и престиж генералов и офицеров в глазах солдатской массы и подорвав дисциплину в армии, которая не так, как ранее, стала чутка относительно исполнения отдаваемых приказаний. Если форма одежды еще в мирное время резко отличает начальствующих лиц от подчиненных, которые привыкают видеть в ней силу закона, власти и государственные заслуги, то тем необходимее сохранить в них сознание этой силы и власти в военное время»36.

И не удивительно, что при мобилизации часть офицерства на- рушила приказ военного министра, объявивший Высочайшее повеление 1912 года. Из мемуаров и фотографий видно, что, если, например, в лейб-гвардии Преображенском и 97-м пехотном Лифляндском полках все офицеры надели тогда солдатские рубахи, то в 10-м гусарском Ингерманландском некоторые (хотя и меньшинство) остались в кителях; в кителях же вышли на войну как минимум часть офицеров лейб-гвардии Уланского Ее Величества полка (в нем, правда, и часть нижних чинов была одета не в рубахи, а в отмененные для них в 1912 г. походные мундиры) и 1-го Оренбургского казачьего полка, командир 3-го пехотного Нарвского полковник Н.Г. Загнеев, ротмистр барон П.Н. Врангель (лейб-гвардии Конный полк), капитаны П.Б. Сушильников (12-й гренадерский Астраханский полк) и А.А. Успенский (106-й пехотный Уфимский полк), подпоручики В.А. фон Агте (85-й пехотный Выборгский полк) и В.Е. Милоданович (5-я батарея 32-й артиллерийской бригады)37 и многие другие. Вне всякого сомнения, многие рассуждали при этом так же, как офицеры 52-й пехотной дивизии, которые не только не сменили золотые погоны защитными, но и вообще «считали неудобным «переряживаться» в солдатскую форму»38 (т. е. ронять офицерское достоинство). Другие, видимо, были движимы тем же, чем офицерская молодежь 1-го саперного батальона, «которая несколько бравировала своей храбростью» (рубахи она все-таки надела, подчиняясь приказу, но серебряные погоны оставила)39.

В ходе войны «маскировочный психоз» стал постепенно проходить. Осознав, видимо, что предвоенные опасения были преувеличенными, что степень заметности начальника в бою определяется прежде всего его поведением, а не униформой, с 1915 г. многие офицеры стали носить вместо рубах более удобные и эффектные френчи так называемого «русского образца»; вместо защитных погон они все чаще носили галунные, а в артиллерии стали заменять защитные фуражки цветными. Рубаху нередко подпоясывали… парадным офицерским шарфом.

Любопытно, что в тылу шел обратный процесс. Если фронтовые офицеры возвращались к галунным погонам, то тыловые увлекались защитными, и в феврале 1916 г. военному министру пришлось на- помнить, что защитные погоны офицеры могут носить, только находясь в действующей армии. Впрочем, парадокс здесь только кажущийся; в действительности перед нами еще одно проявление того факта, что одежда влияет на настроение и самооценку того, кто ее носит. И защитные погоны, и солдатские рубахи тыловые офицеры и военные чиновники надевали явно из соображений престижа – что- бы походить на фронтовиков. Почему, к примеру, офицеры и военные чиновники управления дежурного генерала Ставки Верховного Главнокомандующего на групповом фотоснимке, сделанном в Барановичах осенью 1914 г., поголовно одеты в солдатские походные рубахи образца 1912 г.40? Вражеские стрелки в глубоком тылу им угрожать не могли, а для канцелярской работы, которой они занимались, рубахи образца 1912 г. были неудобны из-за отсутствия карманов. Скорее можно предположить, что они рассуждали так же, как воспитанники кадетских корпусов, прослышавшие в 1915 г., что кадеты Хабаровского корпуса получили якобы защитную униформу. «Очень все завидовали. Все-таки как-то ближе к «смерти храбрых»»41

(Впрочем, на некоторых мог повлиять пример начальника управления П.К. Кондзеровского. Случайно ли, что у него – который на упомянутом выше фотоснимке и сам одет в солдатскую рубаху – все офицеры и военные чиновники облачились в рубахи, а в управлении генерал-квартирмейстера Ставки – возглавлявший которое Ю.Н. Данилов продолжал подчеркнуто аккуратно носить китель – моде на рубахи (как свидетельствует групповой фотоснимок той же осени 1914 г.) поддалась лишь половина офицеров42?)

Итак, защитная униформа русской армии в Первую мировую войну определенно влияла на моральное состояние солдат и офицеров, причем в действующей армии (в отличие от тыла) влияние это было негативным. Чрезмерно обесцвеченная и унифицированная из-за слишком эмоционально воспринятого опыта войны с Японией русская защитная (и, шире, походная) униформа тех лет мешала как поддержанию корпоративного духа воинской части, этого залога ее высокого боевого духа, так и (из-за стирания внешних отличий между офицерами и солдатами) поддержанию дисциплины. И не случайно в частях, наиболее проникнутых военным духом, всю войну самостоятельно избавлялись от чрезмерной «защитности» уставной униформы.


1 Попов К. Воспоминания кавказского гренадера. 1914–1920. М., 2007. С. 9–10.

2 Милоданович В.Е. Полковник Петр Николаевич Шамшев // Военная быль. 1958. Июль. № 31. С. 19.

3 Корсак В. Плен. Париж, 1927. С. 19.

4 ГАРФ. Ф. Р-5956. Оп. 1. Д. 61. Л. 16.

5 Чеславский В.В. 67 боев 10-го гусарского Ингерманландского полка в мировую вой- ну [в] 1914–1917 годах. Чикаго, 1937. С. 31.

6 Войтоловский Л. Всходил кровавый Марс. По следам войны. М., 1998. С. 4.

7 Сливинский А.В. Конный бой 10-й кавалерийской дивизии ген. гр. Келлера 8/21 августа 1914 г. у д. Ярославице. Б.м., 1921. С. 21; Саянский Л.В. Три месяца в бою. Дневник казачьего офицера // Великая война 1914 г. Сборник историко-литературных произведений. М., 2014. С. 29; ГАРФ. Ф. Р-5956. Оп. 1. Д. 33. Л. 108; Богданович П. Бой I Бригады 8-й пех. Дивизии (XV арм. корпуса) 10/23 августа 1914 года в районе деревни Орлау (отрывок из готовящегося к печати очерка «Операция у Сольдау 1914 года») // Часовой. 1939. 1 августа. № 240–241. С. 33;

8 Фон-Царевский Б. Атака 2-й бригады 14-й кавалерийской дивизии у Нерадово 16- VII-1915 г. // Военная быль. 1956. Июль. № 19. С. 22; Белогорский Н. На Великой… // Часовой. 1972. Декабрь. № 558. С. 12.

9 Фадеев Р.А. Вооруженные силы России. М., 1868. С. 113.

10 Там же.

11 Адамович Б. О формах одежды. Варшава, 1898. С. 7, 12.

12 Сумские гусары. 1651–1951. Буэнос-Айрес, 1954. С. 255.

13 См., напр.: Головин Н.Н. Из истории кампании 1914 года на Русском фронте. Дни перелома Галицийской битвы (1 – 3 сентября нового стиля). Париж, 1940. С. 72; Степанов А. Царский смотр // Вестник союза офицеров участников войны. № 1. Париж, 1928. С. 11; Белогубцева Н.И. Военный альбом. 100 фотографий Первой мировой войны (1914–1918) из собрания Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи. СПб., 2014. С. 35, 72; Белогорский Н. На Великой… С. 12; Прошляков А. «Георгий» на советском мундире. Биографический очерк генерал-пол- ковника К.П. Трубникова // Цейхгауз. 2001. № 1 (13). С. 44; Ветеран // Родина. 2014. № 8. С. 37.

14 См., напр.: Летопись войны 1914–1915 гг. 1915. 25 апреля. № 36. С. 574; Глинка В.М. Русский военный костюм XVIII – начала ХХ века. Л. 1988. С. 94; Минаков С.Т. 1937. Заговор был! М., 2010. С. 71; Белогубцева Н.И. Указ. соч. С. 72.

15 Новиков С. Конец родного полка // Военная быль. 1968. Январь. № 89. С. 17; Гоштовт Г. Ленкава // Часовой. 1933. 1–15 апреля. № 101–102. С. 30.

16 Никольской С. На воздушном корабле. Из дневника войны 1914–1917 гг. // Никольской С.Н., Никольской М.Н. Бомбардировщики «Илья Муромец» в бою. Воздушные линкоры Российской империи. М., 2008. С. 126.

17 Сумские гусары. С. 161; Гоштовт Г. Ленкава // Часовой. 1933. Август. № 106. С. 17. 18 Пушкарев В.А. Акварели и рисунки в Государственном Русском музее. XVIII – начало ХХ века. М., 1982. № 111; Чеславский В.В. Указ. соч. С. 264; Сумские гусары. С. 240.

18 Пушкарев В.А. Акварели и рисунки в Государственном Русском музее. XVIII – начало ХХ века. М., 1982. № 111; Чеславский В.В. Указ. соч. С. 264; Сумские гусары. С. 240.

19 Краснов П.Н. Казачьи войска // Казачий круг. Вып. 1. М., 1991. С. 68; Вiйськова слава Украïни XVIII – поч. ХХ сторiччя за матерiалами приватноï колекцiï родини Шереметьєвих. Киïв, 2007. С. 12, 13; Вертепов Д. На войну! // Военная быль. 1959. Май. № 36. С. 9; Ионов А.М. Сибирскому казаку (по случаю 375-летия Сибирского Казачества) // Часовой. 1957. Февраль. № 373; Щербина Т. В зале несуществующего музея // Родина. 1993. № 8–9. С. 154.

20 См.: Елисеев Ф.И. Казаки на Кавказском фронте. 1914–1917. Записки полковника Кубанского казачьего войска в тринадцати брошюрах-тетрадях. М., 2001. Вкладки м. с.128 и 129; Вiйськова слава Украïни… С. 12, 13.

21 Белогорский Н. Начало Великой // Часовой. 1971. Март. № 537. С. 10, 12. Поскольку эти воспоминания Н.В. Шинкаренко беллетризованы, фамилии и названия в них изме- нены, и 1-й Линейный фигурирует под своим былым названием 1-го Урупского.

22 См.: Краснов П.Н. Указ. соч. С. 68; Нелипович С.Г. Кровавый октябрь 1914 года. М., 2013. Вкладки между с. 512 и 513.

23 Булыгин В. Из истории Великой войны. Бой 3 и 4 сентября 1916 г. у деревни Свис- тельники // Часовой. 1959. Март. № 396. С. 10.

24 Белогорский Н. Начало Великой // Часовой. 1971. Сентябрь. № 543. С.17; Он же. На Великой // Часовой. 1973. Январь. № 559. С. 16. Полк фигурирует у автора как 1-й Западно-Сибирский (см. прим. 21).

25 См., напр.: Гоштовт Г. Дневник кавалерийского офицера. Париж, 1931. С. 88, 165; Кочубей В. Из воспоминаний об одной дальней разведке // Военная быль. 1962. Июль. № 55. С. 38, 40.

26 Головин Н.Н. Россия в Первой мировой войне. М., 2014. С. 192.

27 ГАРФ. Ф. Р-5956. Оп. 1. Д. 61. Л. 18.

28 Там же.

29 Там же. Л. 16.

30 Там же. Ф. Р-6176. Оп. 1. Д. 5. Л. 39. Цитируется по копии, снятой полковником Н.Г. Загнеевым с рукописи, написанной Клюевым к началу 1915 г. в плену.

31 Там же. Ф. Р-5956. Оп. 1. Д. 61. Л. 18.

32 Мацылев С. Из Далекого Прошлого // Часовой. 1953. Январь. № 326. С. 18; Верцинский Э.А. Из мировой войны. Боевые записи и воспоминания командира полка и офицера Генерального штаба за 1914–1917 годы. Таллин-Ревель, 1931. С. 98.

33 Бассен-Шпиллер П.С. Из воспоминаний старого улана. 3-й уланский Смоленский Императора Александра III полк в первые дни мировой войны // Военная быль. 1960. Ноябрь. № 45. С. 6.

34 Цит. по: Петров Ф.А. Первый год Первой мировой. Дневники и письма юных офицеров из собрания отдела письменных источников Государственного Исторического музея // Война и оружие. Новые исследования и материалы. Труды Пятой Международной научно-практической конференции 14 – 16 мая 2014 года. Ч. III. СПб., 2014. С. 441.

35 К.Р.Т. Фронт // Военная быль. 1974. Март. № 127. С. 35.

36 Ларионов Я.М. Записки участника мировой войны. 26-я пехотная дивизия в операциях 1-й и 2-й русских армий на Восточно-Прусском и Польском театрах в начале войны (составлены по дневнику и полевым документам). М., 2009. С. 75–76.

37 Летопись войны 1914–1915 гг. 1915. 25 апреля. № 36. С. 574; Невзоров А. Начало 1-ой Великой войны // Военная быль. 1964. Июль. № 68. С. 3; Бой 8 авг. 1914 г. у д. Ярославице по свидетельству Генерального Штаба полковника С.Н. Ряснянского // Первопоходник. 1976. Декабрь. № 34. Прилож. С. 5; Белогубцева Н.И. Указ. соч. С. 11, 14, 32; Ганин А., Левченко А., Семенов В. История 1-го Оренбургского казачьего полка (с полковым фотоальбомом 1895 г.). Харьков, 2007. Вкладки между с. 22 и 23; ГАРФ. Ф. Р-6176. Оп. 1. Д. 8. Л. 1 об.; Оськин М.В. Крушение германского блицкрига в 1914 году. М., 2006. 4-я стр. обложки; Сушильников П.Б. Из воспоминаний Астраханского гренадера. 1914 год // Пестржецкий М.И. Воспоминания командира 12-го гренадерского Астраханского императора Александра III полка. М., 2011. С. 250; Успенский А. А. На войне. Восточная Пруссия – Литва. 1914 – 1915 гг. // Успенский А.А. На войне. В плену. Воспоминания. СПб., 2015. С. 89; Агте В., фон. «Вглядевшись, я понял, что это немец…» // Родина. 2014. № 8. С. 55; Милоданович В.Е. Скваржава. Воспоминания участника о первом бое 32-ой пехотной дивизии 13/26 августа 1914 года // Военная быль. 1967. Январь. № 83. С. 19.

38 ГАРФ. Ф. Р-5956. Оп. 1. Д. 61. Л. 16.

39 Мацылев С. Указ. соч. С. 18.

40 Летопись войны 1914 года. 1914. 13 декабря. № 17. С. 275.

41 Яконовский Е. Война // Военная быль. 1953. Январь. № 4. С. 22.

42 Летопись войны 1914 года. 1914. 15 ноября. № 13. С. 206.










Комментарии

Написать